Agape

Он не помнил, как добрался до чужого, неприветливого города и до дома родственников, которые, кажется, до этой поры мало интересовались не только его жизнью, а вообще существованием. Впрочем, ему было на это плевать — он не мог думать ни о чём другом, кроме Тэхёна. «Любить всегда больно» звучало в голове приговором. Он не слышал чужих вопросов, не видел ничего вокруг и не чувствовал вкуса еды, которой его пытались кормить. Спустя два таких совершенно безликих дня он невольно задался вопросом, будет ли он когда-нибудь в порядке. Они с Тэхёном удалили номера друг друга, чтобы не делать больнее, но теперь для Чонгука это казалось потерянной единственной связью с тем, кто стал для него всей жизнью. Он не мог без Тэхёна, не мог жить с этой пустотой в груди. Он твердил себе, что переживёт это, что сможет начать свою жизнь заново, но правда была в том, что ему не хотелось «заново». Он корил себя за то, что недостаточно впитал в себя прикосновения Тэхёна и его полный любви голос, потому что дыру внутри не могло заполнить ничего вокруг, ничто в целом свете. Он сходил с ума от чувства, которое нельзя было заглушить или уменьшить. Оно ранило, кололо и душило, и всё равно Чонгук невольно цеплялся за него что есть сил. Он не мог смириться с тем, что произошло. Не мог смириться с тем, что их с Тэхёном разлучил мир, в котором, кажется, не было и капли хорошего. Они были одним целым, принадлежащими друг другу безоговорочно, любовью, которой было суждено случиться. Так за что их так наказали? Ещё через неделю ему так и не стало легче. Он выплакал все слёзы и сорвал беззвучным криком горло, но боль жила под его кожей и дробила ему кости. Чонгуку на ум приходили легенды о тех, кого любовь свела в могилу, и теперь ему стало ясно, почему. Забавно, как всего без одного человека рядом для него потухло солнце и рухнуло на плечи небо, намереваясь раздавить то, что от него осталось. Забавно до вскрытых вен. И всё же чудо, наверно, существовало, потому что одним утром, когда он нехотя вышел на улицу, подгоняемый родственниками, осуждающими его «вечно понурый вид», то наткнулся на знакомую фигуру впереди. Кто-то с сумкой на плече брёл вдоль дороги, сосредоточенно глядя в телефон и периодически оглядываясь, словно пытаясь что-то найти. Чонгук прищурился, сделав несколько шагов вперёд, и замер. Ему показалось, что он сошёл с ума, окончательно свихнулся. У человека перед ним были черты Тэхёна, совпадающие все до единой, и прежде чем Чонгук успел что-либо обдумать, он громко назвал чужое имя, которое не слетало с его губ, казалось, вечность. И ещё до того, как тот повернулся полностью к нему лицом, Чонгук уже узнал эти глаза, этот нос, эти скулы, эти губы, и, не думая, бросился вперёд. Тэхён, его родной, его самый близкий на свете человек, поймал его в объятия, и планета словно остановилась. Чонгук чувствовал тепло чужого тела, каждый изгиб которого знал наизусть, и не мог поверить, что происходящее не сон, посланный ему кем-то очень жестоким. Он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, лишь беспорядочно прижимая Тэхёна к себе. Потом, как только они оба придут в себя и оставят не один поцелуй на любимых губах, Тэхён расскажет, что бросил всё — учёбу, друзей, семью — и, никому ничего не сказав, сорвался к нему. Что он потом со всем разберётся, разгребёт последствия, которые сейчас совсем не имеют значения — в его руках Чонгук. Что любить всё ещё больно, но вместе эту боль пережить легче. Вместе — правильно. А пока они просто сжимают друг друга в объятиях и не могут отстраниться ни на миллиметр, боясь, что их счастье снова попытаются отобрать. Но в глазах у обоих одно и то же, одни и те же слова, одинаковое совсем чувство. «Всё хорошо».