Руби

Земля уходила из-под ног в момент, когда те в бешеном темпе бежали к своей единственной цели, забыв о всем остальном: о боли, страхе, последствиях, вине, стыде, забыв о своей же ничтожности. Он всю жизнь, кажется, в точности также убегал, однако в обратную сторону: Рубин бежал от всех тех чувств, что сейчас разом отринул, и осознав это, осознал и то, насколько в действительности он был и остался слаб, в отличии от Любви своей... А Любовь его не только почти истлела, там, на обросшем мхом полу, она ещё и превосходила его всю жизнь. Пусть Фир был беден, слаб физически, пусть не умел взаимодействовать с обществом, однако все эти годы он выдерживал то, что никто выдержать бы больше не смог - слабость своей Любви - слабость Рубина. Однако наступил миг, когда и он пал под этой неподъемной тяжестью. Его хрупкое, до предела истерзанное муками тело, раздавила в прах эта ноша, но виновный в смерти его надеялся оживить мертвые частички пепла, собрать в единое целое и заново вдохнуть в этот сосуд жизнь... Была ли ему по силам эта задача, которую не смог решить он за всю прожитую жизнь? Дверь дома приближалась также стремительно, как приближалась и невидимая стена, которую Рубин воздвигнул между ними. Они виделись лишь во сне, изредка касаясь призраков друг друга, и теперь в реальности казался Фир ещё более недостижимым, чем там, в сонной пелене, за километры от роскошных хором кровавого господина. Всю жизнь лишь одно в жизни Рубина оставалась постоянным: любовь Фира к нему, и любовь нездоровая, жуткая и безумная, любовь, которую убить не мог ни единый его проступок. Но было ли это так сейчас, когда даже Фир сдался? Любил ли он Рубина так же преданно там, в близи смерти, или ему уже давно стало совершенно все равно, но Руби не заметил этого? Ведь только сейчас он понимал: ни разу он ещё не спрашивал, что на самом деле чувствует Фир. И тот ни разу, кажется, не говорил об этом правду. Дышать стало совсем невыносимо, когда дрожащая рука Рубина коснулась ручки хижины. Он не знал, что ему делать, не знал, смогут ли слова убедить Фира остаться в живых, ведь его мать удержать он не смог, а сейчас все было куда сложнее, ужаснее, чем когда-либо... НЕОТВРАТИМОСТЬ. Это было все, что он ощущал в тот миг: миг, когда его слабая рука наконец отварила дверцу в иной, лесной мир. Виолетта затерялась где-то там, между деревьев, она была слишком далека, чтобы Рубин помнил о ней. Он видел только одного... Все окна были открыты и зафиксированы так, чтобы ни один внешний фактор не повлиял на их положение: хозяин этого едва ли дома, видимо, принял решение окончательно слиться с лесом, утонуть в его предсмертных объятиях, а для этого запустить в свою обитель потоки ветра, прямые солнечные лучи, растения и даже лесных обитателей. Птицы мирно клевали намеренно разбросанные по гниющим доскам пола крошки, вили гнезда из опавших веток лиан, что окружали теперь и внутренности этой хижины: их стебли распространились на всё вокруг, въелись в потолок и обвили одинокую мебель. Рубин видел предметы обихода лишь через густую пелену паники: покрытые слоем тетради, нетронутые баночки и светильники, ни единого предмета одежды в открытом настежь шкафу, только лишь листья и земля, гусеницы, воробьи... Здесь кажется, жили все, кроме Фира. Фир... Рубин не поверил своим алым глазам впервые, когда увидел его вживую спустя столько лет. Его дряхлая, намеренно засыпанная листьями кровать была передвинута на середину комнаты, будто ложе спящей красавицы, однако лежащий на нем, к сожалению, не был столь же молод и прекрасен. Лицо его сделалось ещё более морщинистым и сухим, чем Рубин мог себе представить, исхудало тело, ещё сильнее отрасли его седые пряди, закрылись немощные глаза. Руби упал на колени, содрогаясь в рыданиях - уже который раз он плакал перед ним вот так, и каждый раз думал лишь о том, как сам несчастен, и каждый раз даже не пытался осчастливить кого-то из них. Он рыдал лишь сильнее, замечая, как лианы обвили тело его Любви. Как давно лежал он на этой кровати, если даже сами растения приняли его за нечто неподвижное, неживое? Фир решил умереть в самом любимом своем обличии: на нём был грязно-белый костюм, аккуратно затянутый, но изорванный серый галстук. Контур своего тела он окружил горшками домашних цветов наверняка ещё несколько месяцев тому назад, и не двигался с тех пор совершенно. Ни единый лепесток не упал с кровати, ни один цветок не завял: должно быть, их поливали дожди, что проливались через дыры крыши. Через эти же дыры сейчас падали на Фира солнечные лучи, делая его лицо болезненно красивым. Рубин гладил его скулы руками, пытаясь сдержать судорожные всхлипы, но поддавался печали только сильнее, видя, как умиротворено сейчас любимое лицо. Он никогда не выглядел так во снах, что Рубин видел каждую ночь. В них глаза Фира выражали только безразличие или смертельную усталость. Но в настоящий момент он выглядел другим: через его спокойно закрытые веки читался вечный покой... И Рубин не имел понятия, как сможет он убедить Фира в том, что бесконечные истерики его лучше, что реальность привлекательнее, чем красочные фальшивые картины... Успел ли он? В порыве паники он оглядывался по сторонам, будто надеясь понять, как возможно разбудить его, шарил руками по грязным доскам пола, напоминая безумного. Его рука схватила старую баночку - наверняка просроченное, но это было снотворное, что он приносил Фиру в некие давние времена по его просьбам. Если бы он только знал, зачем на самом деле нужны были ему эти таблетки... На его трясущуюся ладонь высыпалось все оставшееся содержимое: огромная горсть, что наверняка могла повлечь за собой передоз, он проглотил её в один миг, тут же в надежде ложась на пол и закрывая глаза. Взаимодействовать с Фиром в реальности? Это было чем-то недостижимым, невозможным для Рубина как сейчас, так и всегда. Он провалился в сон слишком быстро, как никогда раннее - это было будто падение в бездну... Отдаленно слышался его крик, Рубин мучительно падал куда-то в черную дыру, у какой не было начала или конца... И вот - болезненный удар о самое дно, оказалось, оно существует. Мертвое пустое пространство с липкой жидкостью под ногами, которая так и тянет вниз, обволакивая тело. Рубин испуганно бежал, постоянно падая и с трудом поднимаясь - его со всех сторон душила мертвая пустота, отсутствие звуков, даже собственные крики доносились до ушей искаженно тихо... Он не мог контролировать сон - такое с ним было не в первый раз, однако он впервые попадал под влияние столь омерзительного места. Оно словно медленно убивало рассудок, впивалось в мозг, давало понять: пробегая километры, ты все равно останешься на одном месте. И рыдая, Рубин понимал, на что это похоже... На черную бездну, какой он так усердно старался сломить Фира всего несколько часов назад... И как всегда, безуспешно. Но Фир мог с легкостью сжать это пространство в кулаке, скомкать, словно ненужную бумажку и на место её приклеить собственную. А Рубин?.. Руби был всего лишь этой самой ненужной бумажкой. Он продолжал бежать так долго, как могли позволить ему призрачные ноги, и, хотя во снах не существовало физической усталости, он ощутил её во всей мере и окончательно упал, коленями утопая в мерзкой жидкости. Свет. Рубин подумал - это предвестник смерти, однако от этих мыслей стало неожиданно легче, будто он разделит с Фиром его страдания, в которых тот не повинен. Но это было не так. К сожалению или к счастью, он увидел не туннель, ведущий в иной мир, а лишь того, за кем так усердно бежал. Как жалко и грязно он выглядел на фоне того Фира, которого видел сейчас - их отделяла невидимая пропасть, по одну сторону какой стоял Рубин, утопая в своих страданиях, а по другую Фир, кто расцветал от счастья. В алые глаза ударил свет фальшивого солнца, а после Рубин увидел череду удивительных пейзажей... Огромные леса, простор полей и сады с прекрасными качелями - вот, что создал Фир по другую сторону от бездны. Но это не было самым устрашающим, ведь в его идеальном мире Рубин смог рассмотреть кое-что более жуткое... Себя. Другой Рубин выглядел совсем иначе, как никогда бы сам он не захотел перед Фиром предстать: в кружевной блузке и с искренней улыбкой на лице... Настоящий Рубин, наверное, никогда не улыбался Фиру так. И только сейчас поняв это, в горле появился плаксивый ком... Подделка Драгоценного Камня не имела в себе ничего похожего на оригинал, кроме внешности и телосложения. Даже сейчас алые глаза этого призрака не излучали ничего живого, только лживый постоянный блеск... Рубину мерзко было смотреть на эту версию себя, особенно понимая, что именно таким хотел бы Фир его видеть. Ужасно было осознавать, что он никогда бы не смог стать им - его счастливым сном... А Фир на него смотрел свысока, с усталостью и разочарованием. Сколько раз уже он видел его таким: безумным, молящем о прощении на коленях? Для него это более не значило ничего, было подобно ежедневному бреду, и сейчас, наблюдая за немым криком внутри алых зрачков, он не чувствовал и капли волнения, и сам Рубин понимал это. Любил ли его Фир когда-то на самом деле? Ведь вспоминая все, что было между ними, Руби неожиданно понимал - он просто нужен был Фиру, он был его зависимостью, единственным хорошим детским воспоминанием и более ничем. Всю любовь, которую копила в себе детская душа Фира, она отдавала родителям, однако те поочередно умерли, оставив от себя лишь не слишком приятные воспоминания. Что было у Фира кроме них? Только общество, которого до ужаса он боялся, только полное отсутствие необходимых для жизни навыков, только мертвое одиночество и... Рубин. Кому ещё смог бы покалеченный жизнью дважды ребенок отдать свою верность, кроме него? Разве знал Фир в возрасте десяти лет, чем является любовь на самом деле, если вся любовь, которую видел он в родном доме, состояла из холодного молчания супруг и редких вспышек гнева? Быть может, именно это воспринимал он за заботу, именно это считал проявлениями любви? А Рубин свою "любовь" проявлял так яростно, как не умел даже отец лесного мальчишки, поэтому Фир уцепился за него, как за последний шанс наполнить кем-то свою отвратительную жизнь. Он не любил его, возможно, никогда, а просто бесконечно желал быть любимым. Он не умел выстраивать отношения, спорить, а просто привык, что, начиная с детства, каждый встречный затыкал ему рот. Он и сам, наверняка, не умел любить... Ведь никто так и не показал ему, какого это - быть рядом с любящим человеком. Быть может настолько привык он к крикам, истерикам и настолько привык к РУБИНУ, что нахождение рядом с ним спокойным принесло бы ему только одну лишь тревогу. И если бы решил Рубин в один миг, как сейчас, исправиться, не принесло бы это за собой счастья - ожидание нового скандала - это единственное, что ощутила бы его Любовь. Нежность? Нет, пока не может Фир контролировать проявления её, она лишь элемент тревоги, она только настораживает, предупреждает о буре. И не смог бы Рубин объяснить ему обратное, ведь за все годы так и не доказал он, что способен быть спокоен и терпелив. Быть может, поэтому Фир выбрал счастливый сон, где каждая песчинка была ему подвластна? Рубин подумал только: "Да... Наверное, так". А Фир ни о чем не думал вовсе: он читать мог каждую чужую мысль, и Рубин давно знал это. Он видел, как все собственные его сожаления и очередные обещания отражаются в желтых глазах отвращением, как с каждой секундой все более сильно растет ненависть Фира к нему, он понимал: тот знал, что Руби придет. Не нужны были ни вопросы, ни жесты, они лишь стояли по разные стороны сна в абсолютном молчании. Один боялся говорить. Второй ничего не хотел бы слышать, однако все же открыл рот, разом возвращаясь в свой прежний уродливый облик: - Я уже сказал тебе прощай, Руби. Тебе этого мало? Тот, к кому обращались лишь заскулил, как собака. Конечно, Фир знал, с какой целью он пришел сюда. Он лишь мучал его ещё сильнее, убивал медленно, прежде чем умереть самому. - Я... Я... Желтые глаза, подождав несколько минут, сощурились в надменном взгляде: - Даже перед моей смертью ты не смог сказать, что любишь меня. И даже если бы сказал... Я знал это всегда. Убирайся. Драгоценности в тех глазах, что смотрели на Фира в полном отчаянии, для него давно не осталось. Они были бесполезны, словно два красивых предмета, у каких не было назначения. Рубин зарыдал во весь голос, бросился вперед... Но его руки столкнулись с невидимым защитным полем, что воздвигнул хозяин своего сна. Руби бил по нему, крича и рыдая ещё сильнее, однако лицо Фира не выражало даже капли сочувствия. - Я изменюсь, умоляю! Ты сможешь стать счастливым и в реальности, Фир! Пожалуйста... Прошу… Две тускло-желтые дыры не были воспламенены ни единой искрой, какими раньше были наполнены излишне. Фальшивый Рубин обнял его со спины, поцеловал в шею, и Фир болезненно закрыл глаза, улыбаясь. За всю жизнь он так и не получил ни единого настоящего поцелуя. Рядом с настоящим Рубином появился гроб: деревянный, с аккуратно вырезанным на крышке неизвестным ему стихотворением и листьями внутри. Руби в панике обернулся назад, наблюдая, как открывается фальшивый рот его клона: - Исполни это последнее желание. - СТОЙ! НЕТ! ФИР!!! Поле неожиданно пропало, опрокидывая Рубина лицом в тягучую жижу. Его Любовь подошла усталыми шагами, жидкость даже не думала прилипать к ногам своего хозяина. Иссохшая рука схватила подбородок Рубина настолько грубо, насколько он сам научил её, и слова, произнесенные сухими губами, выкинули Рубина из сна окончательно: - Я больше не поверю тебе. *** Рубин открыл глаза уже тогда, когда его тело полностью утонуло в холодном поту, а сердце взывало о помощи лихорадочным стуком. В глаза светили яркие лампы, в момент, когда его тело панически подскочило с кровати, а голос закричал во всю силу. Это была больница: самая обыкновенная, далекая от леса, та, в какую его привезла Виолетта, увидев тело босса в обмороке на полу. Рубин не просыпался, словно Фир в далекие годы, когда начался весь этот хаос. Он мечтал бы заснуть навсегда точно так же, найти его там, в недрах сновидений, однако на такое был способен только лишь Фир. Виолетта подорвалась с места, пытаясь успокоить босса, однако его волновало лишь тело, что лежало рядом с ним в том лесном доме. Почему сейчас его не было рядом? - Босс... тот человек, что лежал рядом с вами, понимаете, когда я нашла вас, он... Он... Уже был мертв... *** Стих, что был написан на крышке гроба, гласил: Ах, его алые глаза... Ах, его алые глаза... Так часто на меня взирали. Отдельно будто от лица - он плакал сам, пока те лгали. И столько ярости внутри, и сколько злости, желчи, боли. Он словно говорит: "Смотри", но я помочь ему не волен. Ах, его алые глаза... Немыми криками заполня, Он поднимает на меня, но вот мои - едва ли помнят. Едва ли помнят искры те, что раньше вечно извергали, смотря туда... Иммунитет. Давно глаза мои устали. Ах, его алые глаза... Как блюдца с кровью те ужасны. Мольба, истерика и крик, но милый, все они напрасны. И жизни нет во взгляде том, а уж раскаянья - подавно. Лишь бога вижу я синдром. Вся его сущность - неисправна. Ах, его алые глаза... Как камни были драгоценны, Пока их недров не познал: жестоки, алчны и надменны. И только в давящей тиши, наедине, в оранжерее... Он умоляет: "Не молчи", и сам заплачет, не поверя. Ах, его алые глаза... Он сам себя страдать заставил, А вслед с собой тянул меня, лишил всего - и так оставил. На крышку гроба пусть теперь, посмотрят эти два рубина. Ты мог со мною быть, поверь, но пред тобой - моя могила.