All the things you took away

Морти не ест и не пьет уже двое суток, потому что он не хочет. Мамины завтраки, — оладушки с кленовым сиропом, лучшие в мире омлеты, свежий фруктовый сок, — всё противно и пахнет ужасно, так что Морти берет их к себе в комнату, чтобы никто не видел, что он на самом деле не ест. Завтраки отправляются в пластиковую миску бездомной кошке: она такая красивая и пушистая, хотя лишай проел правую сторону её роскошной гривы, и мурлыкает ему каждое утро. На третий день Морти чувствует себя достаточно лучше, чтобы прибраться в комнате и сделать уроки. Рик врывается, как обычно, неожиданно и в неподходящее время. — Н-нам нужно слетать за важной хуйней, Морти, — тараторит он, носясь по комнате будто в поисках чего-то, — через пять минут в гараже, по рукам? И сматывается в закат. Морти заканчивает свои дела и спокойно спускается, ощущая странный прилив сил. Рик ждёт у тарелки, похлопывая по обшивке нежно, будто по чьим-то бёдрам, и радостно оборачивается на звук шагов. — Опять за кристаллами? — Нет, обиженка ты моя, за первоклассным ксалорианским бухлом, дедуля хочет набухаться. Морти просто покорно садится в тарелку с непробиваемым лицом, ждёт Рика и не говорит ему ни слова на протяжении всего полёта. На его руках и рёбрах бинты с прошлых приключений, — поэтому теперь он носит поверх футболки серую кофту Саммер, слишком большую для него, но Морти никогда не отличался охрененным чувством стиля. Пустота смешалась с поломанными костями, и он ловит себя на мысли, что только боль заставила его почувствовать себя живым. Ужасная мысль, но это правда. Рик заставил его почувствовать себя живым. — Эй, красавчик, не нальешь нам «Кровавого Гэри?» Пока грузный бармен, тяжело вздыхая и переваливаясь, отходит к полкам, Рик ехидно пялится на Морти, а мальчик делает вид, что не замечает этого взгляда. — Зачем тебе так нужно моё «да»? — вдруг спрашивает дед. Морти переводит взгляд вниз по старой привычке и нервно елозит на табурете. — М-мне, на самом деле, уже всё равно, — тихо отвечает он, — я буду ходить с тобой на приключения. Всё, что захочешь, только больше не делай так, как на прошлой неделе, с к-кристаллами. — Как быстро я тебе разонравился. Это из-за того, что я называю тебя инструментом? Какой нежный. Морти подавленно молчит и кутается в толстовку Саммер. Полосы под бинтами мучительно саднят. Когда бармен приносит два стакана, доверху наполненных тёмно-красной жидкостью, Рик торжественно протягивает один внуку. — Пей, малой. — Я-я не хочу пить. — Снова споришь с дедушкой? Морти подрагивающими руками принимает стакан, нечаянно задев пальцы Рика, и, стараясь не смотреть на него, делает глоток. Тут же сжимается и жмурится от сильного ожога — алкоголь медленно стекает по горлу, и зрение на мгновение затуманивается. — Часть алкоголя попадает в кровь уже через ротовую полость, — начинает Рик. Он любит читать медицинские лекции, пока Морти не в состоянии его слушать. — Если в желудке нихрена нет, а у тебя он всегда пустой, ведь ты уже два дня не ешь, то сразу пойдет в тонкую кишку, затем — в печень, а знаешь, как бедная печень справляется с этим? Разумеется, не знаешь, глупыш. Она невъебическим усилием перерабатывает всего десять грамм этанола в час, пока остальной объем продолжает отравлять твой организм. Тебе становится весело, и вот через тридцать лет убитая печень начинает болеть, чтобы ты бесконечно жалел о своих решениях в молодости. — Мне понравилось. Рик впервые выглядит удивлённым. — А-ха-ха, тебе понравилось? Малыш, ты уже весь красный. Морти улыбается, глотая ещё и еле заметно содрогаясь, пока Рик смеётся над ним и заказывает что-то другое. Мир становится размытым и маленьким, таким теплым и дрожащим, и мальчик не сразу понимает, что так гораздо лучше. Он бы хотел, чтобы так было всегда. Проспиртованная реальность превращается в горячее влажное месиво, и Морти, глядя на Рика, почему-то прощает его и придвигается ближе. Мозг кричит, что это ошибка, но он просто одинокий ребенок, и ему хочется немного побыть с дедушкой, как нормальному внуку. Прайм замечает это и молчит — он ужасный пидорас, Морти боится его и всё ещё чувствует что-то странное, прежнюю детскую влюблённость. Как быстро всё меняется. — Можно ещё? Н-немножко. Рик с улыбкой придвигает ему свой бокал, и Морти уже с наслаждением делает неприлично большой глоток, чтобы ещё раз почувствовать ускользающее сонное спокойствие. Противная барная музыка превращается в произведение искусства, и мальчик коротко усмехается от необычного ощущения. — Это лучшая херня во всей вселенной, малыш. Теперь учись, пока я здесь: закусывай после каждого бокала. Морти смотрит на протянутый кусок какого-то инопланетного батончика и заторможенно кривится. — Я не хочу есть. — Жри, пока даю. — Нет… — как-то плаксиво шепчет Морти, а Рик уже теряет терпение и, смеясь, запихивает кусочек в его рот. Мальчик отворачивается, жмурится, но дед сильнее, и в результате его заставляют разжать челюсти. Морти жуёт и давит в горле слезы, пока они не прорываются наружу. — Ну ты и сопливый у меня, — весело произносит Рик, подбирая со стола салфетку и утирая внуку щеки. — Только что смеялся, и что случилось? Ужасный дед заставил съесть милипизерный кусок еды, какая трагедия! Морти и сам не смог бы объяснить, почему он не может запихнуть в себя какую-либо пищу, но на самом деле это ложь. Он прекрасно понимает опасность, преследующую его по пятам, — вернее, опасность, за которой следует он; у неё голубые волосы, она безумна и недавно поцеловала его. Рик не сразу понимает, что Морти начинает давиться, и успевает только моргнуть, когда мальчик уже улетает в туалет. Проходит около пяти минут, прежде чем Прайм направляется за ним. — Слабый желудок, а? Морти почти не дышит, сидя спиной к стене на влажном полу кабинки, его лицо мертвецки-бледное. Такое чудо точно нельзя показывать Бет. — Мда, детка, похоже, нам придется тут заночевать. — Пойдем домой. Капли стучат по кафелю. — П-пожалуйста. — Я найду нам комнату, умойся, — и Рик уходит, кинув ему какую-то таблетку. Внутри Морти должна разгореться ярость — на деда, который сначала позволил ему напиться, а затем смотался в закат, — но он ничего не чувствует. В животе пусто. Мальчик сжимает в руках ткань футболки и медленно снимает толстовку. Развязывает бинты, осторожно проводит пальцем по ранам — аккуратным поперечным полосам над венами. Когда Рик возвращается с ключами от их комнаты, Морти чувствует себя лучше. Они поднимаются на второй этаж, в длинный коридор с множеством одинаковых комнат, в одной из которых Прайм оставляет внука и спускается обратно. Внутри темно и пахнет озоном. Морти почти на ощупь двигается вперёд, прежде чем наткнуться на кровать, и с наслаждением падает на жёсткий матрас. Прежнее опьянение ещё не прошло полностью, так что ребёнок очень быстро проваливается в сон. Едва ощутимый голод изредка заставляет его просыпаться, но всего на пару секунд, прежде чем ослабленный организм снова впадает в дремоту. Эти несколько часов сна оказались самым лучшим, что Морти запомнил из прошедшей ночи. Около трёх часов спустя в комнату вваливается Рик и тут же падает рядом с ним на кровать, и мальчик просыпается от звука расстегиваемого ремня. Сонно приподняв голову, он сталкивается головой с Риком и тихо шипит от крепкого запаха перегара. — Приве-ет, малыш, — странно тянет Прайм, пьяно качаясь на локтях. Морти просто отворачивается от него и пытается снова заснуть. Ощущение чужого рта на своей шее заставляет его застыть в ужасе, широко раскрыв глаза в кромешной темноте. — Р-Рик? Что ты делаешь? Поцелуй превращается в покусывание, и Прайм резко тянет его под себя. — Нет! — Да ладно, — устало выдыхает Рик, непослушными пальцами расстегивая пуговку его джинс, — только не говори мне остановиться. Ты сам этого хотел. Ты п-просил меня, Морти. Он впервые назвал его по имени. Это заставляет сердце на мгновение сжаться. Тем временем Рик уже стягивает с него штаны, шумно выдыхает и дотрагивается до чужого лобка, когда неожиданно падает на ребенка всем телом. Морти сначала просто лежит в оцепенении, только через двадцать минут осмелившись спихнуть деда в сторону, но не может уснуть до самого утра. Только ближе к шести часам он начинает проваливаться в сон, — всего на несколько минут, но каждый раз, стоит ему вернуться, он пару секунд не помнит, что произошло; и каждый раз, вспоминая пьяного Рика и холодные пальцы в собственных штанах, вздрагивает и в ужасе поджимает ноги, но не может выдавить хотя бы одну слезу, чтобы стало легче. И так раз за разом, бесконечность, пока Морти не осмеливается встать, нашарить портальную пушку и вернуться домой. В гостиной одна Саммер поправляет прическу перед школой. — О, нихрена, — тихо подмечает она, взглянув на брата, — где вы были? И где деда Рик? Морти смотрит на сестру, переводит взгляд на потолок и открывает рот, чтобы сказать, но не может выдавить ни звука. Что он скажет? Что любимый деда Рик пытался трахнуть несовершеннолетнего внука несколько часов назад? «Ты сам этого хотел, Морти». И самое страшное — он не может с этим поспорить. Морти действительно хотел когда-то. «Помоги мне, Саммер». Но в реальности он просто продолжает молчать, глядя на сестру широко раскрытыми глазами, и в результате просто уходит наверх.