All the things you took away

Морти смотрит на яркий солнечный круг, пробивающийся сквозь дымные облака. Рик разговаривает с кем-то неподалёку, даже слышен его смех. Противный и мерзкий. Мальчик сжимает челюсти до скрипа зубов и хмурится, немного подрагивая на холодном ветру, но знает, что ничего не способен сделать. — Т-ты ведь собираешь цветочки, да, детка? — Да, — почти выплёвывает Морти, снова нагибаясь к выжженной земле, чтобы сорвать крошечный белый цветок. Лепестки похожи на мятные леденцы, которые он любил в детстве. Саммер подарила ему целую пачку на седьмой день рождения. Он был очень рад и долго её обнимал. Но леденцы больше не продают, цветочки нужны для синтеза наркоты, а детство Морти подошло к концу. Теперь он не ребёнок — скорее сорокалетний уставший взрослый. Было бы так неплохо сейчас делать домашку по математике, чем слышать весёлый голос Прайма и дышать пылью. — Молодец, малыш, — ласково хвалит Рик и даже взъерошивает отросшие каштановые кудри, — целая коробка! Нам этого хватит, на, на грёбаный дворец в Биглофларксе! Морти не поднимает голову. Он в целом выглядит так, будто его ругают, а не гладят по голове. Рик хмыкает. — Может, по мороженому? М-мы давно не брали, а, детка? Мальчик молча поднимается с колен и, кое-как подняв коробку, проходит мимо к тарелке. Рик помогает ему поставить цветы в заднюю часть, заводит мотор и ждёт, когда внук пристегнется, чтобы задать автопилоту курс. — Да ладно, чего ты молчишь? — вздыхает Прайм. — Считаешь себя жертвой? Морти даже удивляется. Даже — впервые за два месяца — поворачивает к нему голову. — Извини? — хрипло произносит он. — Ты явно не жертва здесь, малыш. Позволь напомнить, как ты сам ходил за мной неделями, выпрашивая своё «да» — я даже поступился ради тебя своим единственным принципом «не-трогай-малолеток» — но ты всё ещё чем-то недоволен. — Я недоволен, Р-рик, тем, что ты т-т-т… т… трогаешь меня. Без разрешения. Морти уже весь красный и тяжело дышит. Слово «трахаешь» застревает где-то в горле, грозя перелиться слезами, но глаза сухие — их почти жжёт. — Разве против воли? — смеётся Рик. — Мне кажется, д-детка, ты сам себе пиздишь. — Ч-что ты имеешь в виду? — Не надо. Тебе это нравится. Морти вскидывается так яростно, что ремень безопасности встаёт на месте и впивается в плечо. Хриплый хохот Рика прерывается тяжёлым дыханием ребёнка. — Т-ты-ты представить себе не можешь, как я тебя ненавижу. — Представляю, малыш. Не переживай. Они молчат всю дорогу домой, но Морти от бессильной злости скрипит зубами, выдавая себя нечаянными резкими движениями. Рик отчего-то становится серьёзней, будто уходит мыслями куда-то за края Вселенной, и ненарочно постукивает по рулю сухими пальцами. Этот тихий стук приводит Морти в тупое исступление. — Шоколадное? — Ванильное. — Как скажешь, детка. Рик принимает мороженое и даёт один рожок Морти — тот нехотя касается холодного шарика языком, пока не распробывает, зато после всасывается так, будто это последняя еда в галактике. Рик сомневается, что если бы эта мороженка действительно была последней в мире, Морти взял бы её, — скорее, отдал бы матери или сестре. Но вид мальчика, упоенно грызущего светло-бежевый рожок, пробуждает в Рике что-то новое. — Нравится? Морти мгновенно переключается на обиду и отворачивается от деда, ныкая последний кусочек, будто Прайм собирается отобрать его. Рик подавляет смешок. — Не за что, малыш. Морти старательно избегает его взгляда, хмурится, а потом вдруг напоказ обсасывает остаточную сладость с пальцев. Смотрит прямо на Рика — дескать, мне уже насрать, старый хрен, здесь ты меня не тронешь. Он не прав, на самом деле. Рик может всё, что не приколочено, в том числе совратить внука в инопланетной кафешке, но вот что странно — он не хочет. Прайм удивлённо моргает, когда осознаёт это. Не конкретно этот внук, но бесконечность желтофутболочных мальчиков- Морти жалеет, что вообще когда-то связался с Риком. Всё пропадает, едва он замечает космическую станцию Рика, болтающуюся на орбите Земли, с полностью достроенным корпусом. — Нет, — тихо выдыхает тело само по себе. Изображение семьи под веками мигает красным и испаряется. Морти спокойно, абсолютно со всем смирившись, опускает руки. — Вот и мой сюрприз, малыш, — щебечет Прайм, поворачивая тарелку прямиком к раздвижному люку, и когда они влетают внутрь, Морти зачем-то закрывает глаза. Наверное, надеясь, что это отсрочит взрослую жизнь на пару секунд. Но всё равно приходится — чтобы увидеть красивый корпус изнутри, смешение обычных домашних вещей с оголёнными проводами и трубами, сай-файную технику рядом со своей собственной кроватью в углу. Просторная хрень. Просторная клетка. Морти увидел достаточно, чтобы не впечатлиться. — Моя к-кровать? — Ага. Решил, что тебе будет лучше первое время, если рядом будут знакомые вещи. — Я что, котенок из приюта? — Почти, детка. Они стоят в тишине на пороге нового дома, и странно, наверное, что Морти даже не оспаривает решение Рика переехать, но ему тяжело без родителей. Он ребёнок, чёрт возьми. И он не знает, сколько ещё времени — недель, месяцев, лет — он не увидит родных, и от этого хочется разреветься. Но Морти больше не может. Глаза сухие. Рик уходит в другую часть корабля, оставив внука осваиваться, и мальчик безразлично бродит среди тонких серых труб, снимает обувь с носками, шагает по холодному ровному полу, воображая июньскую траву, затем в каком-то отчаянии падает на кровать, закутывается в плед и, дрожа от ужаса, ждёт Прайма. Сон приходит раньше, чем дед. Морти силится вспомнить, что было в следующие двое суток, потому что Рик не вернулся. Это было что-то размытое и долгое, и голодное, и мерзлое от космоса. Когда дед наконец вернулся, Морти, кажется, похудел на десять килограмм — или он так ощущал. Но что точно он запомнил, так это то, что под волосами на висках появились седые ниточки. Он пищал во сне «мама» всю неделю (если в космосе можно говорить о времени), и каждый раз, просыпаясь, надеялся услышать ссору родителей на кухне, но его встречал вечный гул корабля. Рик не брал его в приключения и даже не приставал в это время. Морти дошёл до точки, в которой был готов говорить с любым человеком, лишь бы не сидеть одному. Поэтому он сам пришёл к Рику. Старый хрен ждал его. — Ложись вон туда. Да, да, прямо под большую светящуюся хуйню. Морти автоматически падает на металлическую каталку со ржавыми поручнями — её будто спиздили из старого морга. Всё в этом корпусе белое и стерильное, один Морти не мылся уже три дня. — Теперь не дёргайся. Рик вводит ему что то в вену — Морти ждёт эффекта, но ничего пока не происходит. Только свет растекается в яркие шарики, а может, он просто хочет спать. — Даже не хочешь узнать, что это? Молчание. Ребёнок не моргает и не шевелится. — Те цветочки, малыш. Ты будешь первым, кто заценит. Морти не реагирует. Прайм достаёт карманный фонарик, чтобы посветить ему на зрачки, хмурится и подключает анализирующий комплекс приборов. Громкий прерывистый писк — сердцебиение — медленно успокаивается, а Морти тем временем чувствует, как же охрененно вставило. Здесь хорошо и тепло. Немного влажно, как в тропических лесах. На берегу извилистой Амазонки стоит она, высокая тощая бестия с палкой-тростью, заплетает огненные волосы в высокий хвост. Перепрыгивая корни и мягко крича, бежит полудикий конь, у него длинная белая грива, как у единорога. Коробка с белыми цветами. Мятные леденцы в гладком стакане. Папа играет в бильярд, низко нагнувшись над стойкой. Темно-зелёные поля болот, из которых вырастают зубастые лягушки, становится страшно, он бежит куда-то, он — без тела, просто душа или разум. Зелёный бледнеет, сворачиваясь в портал. Морти уже умер. Тихий писк выводит Прайма из транса, он кидает внука на кафельный пол и одним чётким ударом по сердцу снова заставляет его биться. Морти видит белый потолок. Белый-белый-белый. Слишком ярко после очень тёмного места, в котором он только что побывал. — Я хочу домой, — тихо хрипит он после долгого молчания. Рик разводит руками: — Как скажешь, малыш. Так просто? Нужно было только попросить? Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Морти и не поверил, на самом деле. Воспринимает как шутку. — Я серьёзно. Пойдём, котёнок, отведу тебя к мамкиной сиське. Портал знакомо обдувает теплом. Морти, в крови которого ещё дохуя наркоты, видит его открытие в замедленном действии, — разрез пространства, ослабление связей частиц, разрыв, свободные электроны. Когда он подносит руку к зелёному вихрю и просовывает на ту сторону, он может чувствовать распад органических тканей на клетки, на молекулы, атомы; и сборку из того же самого на другой стороне. — Пойдёшь к семье под кайфом? Рисковый ты парень, Морти. Не обосрись там. Он словно не был дома целую вечность, а не какую-то жалкую неделю. Бетонный пол гаража такой неровный по сравнению с идеальным уровнем космической станции. С кухни доносится тихое ворчание — старый любимый срач родителей. Морти с радостным вскриком бросается к матери, тискает отца; ткань их одежды такая мягкая и шелковистая, непонятно, то ли от его счастья, то ли от невъебического трипа. Мальчик не успевает отлипнуть от сестры, как мир мигает чёрным, и он находит себя склонившимся на коленях перед серой бездомной кошечкой, которую кормил раньше, и отдаёт ей свой ужин. Он не помнит, как они ужинали, но на языке ещё сохранился вкус запечённой картошки. — Давай возьмём её с собой, — надоедливо ноет Морти, цепляясь за Рика. — Она такая хорошая, я-я-я буду убирать за ней, обещаю. — Бери, если хочешь. В полутёмной гостиной вся семья сидит на диване перед телевизором. Крутят сериал про дерзкую инопланетянку, которая влюбилась в аристократа и страдает из-за этого уже третий сезон. Морти, постепенно осознавая, что происходит, начинает отходить. Справа Саммер клацает по экрану, слева — тёплый папин бок. Морти в ужасе от того, что на самом деле было. Рик притащил его спустя неделю отсутствия худого и под наркотой, напиздел семье, что они теперь тусуются в Цитадели, и сейчас, вот-вот, с секунды на секунду, вернёт его обратно в холодный гудящий корабль. Морти не хочет отсюда уходить. Он бы сидел так на диване вечно. В голове что-то щёлкает — а ведь он и не обязан уходить. — Я пойду за чаем, — тихо сообщает он, вставая от них и уходя на кухню, проскальзывая оттуда в гараж. Он не врёт ведь, на самом деле. Он правда возьмёт чай. Попозже. Морти знает, где у деда спрятан флакончик с цианистым калием. — Можешь мне тоже сделать чай? Спасибо. — Д-да, Саммер, сейчас! Главное не перепутать чашки. Морти берёт себе красивую кружку с рисунком ирисов, чтобы засыпать на донышко белый порошок и залить его горячим чаем. Они сидят на диване, как ни в чём не бывало, мама болтает с отцом и Риком, Саммер потягивает чай, проникаясь сериалом. Морти пьёт и наслаждается — да, сейчас всё закончится. Сейчас закончатся изнасилования, стирания памяти, истерики, может быть, он просто ещё не отошёл от белых цветочков? — Помнишь, м-мы пиздили леденцы с заправки? — шепчет Морти сестре. Голос пропал. Саммер непонимающе вздёргивает бровь. — Ну да, наверное. Почему ты спрашиваешь? — П-прости, что не был достаточно… хорошим братом, — «зачем я это говорю?» — Рик и я, мы, мы живём не в Цитадели. Ты вряд ли увидишь меня в следующие месяцы, — Морти давит позыв рвоты, вместо этого отхлёбывая ещё чая. — Я не понимаю. Морти сдавленно улыбается и закрывает глаза. Почему-то он только сейчас вспоминает о том, что умрёт прямо на глазах у ничего не подозревающей мамы, и ему становится её жаль, но совсем немножко. Мама справится с этим. В конце концов, ему уже дали понять, что он не был запланированным ребёнком. А Саммер умная — у неё ещё есть шансы. Только всё равно так жаль расставаться с жизнью. Становится тяжело дышать, Морти делает очень глубокие вдохи, но ему не хватает. Ведь всё было так хорошо до Рика. Рик отобрал счастье, детство, невинность, надежду. Рик отобрал всё и будет жить дальше. Он и сейчас отбирает у него последние минуты с семьёй, просто находясь рядом. "Да ладно, разве это не лучшее, что могло случиться в твоей жизни? Пойми, я делаю тебе огромное одолжение. Если бы я не пришел, ты бы так и остался на Земле, бедный недолюбленный ребенок, не увидевший примера семьи, ты бы кое-как окончил школу, устроился на завод, ты бы женился на левой тёлке и умер в одиночестве, прожив скучные, печальные шестьдесят лет! Ты бы никогда…" Ты бы никогда не упал в такую жопу. Высота горы, на которую ты забрался, характеризуется глубиной ямы, из которой ты выбрался. Морти выбирался из ям много раз, но в этот раз легче сдаться, чем искать выступы в стене. Ожидание затягивается, но Морти наконец с облегчением ощущает сгущающуюся темноту. Воздух давит по бокам, обнимает его тельце, мальчик на мгновение паникует, но всё заканчивается. Две смерти в один день. Морти много видел за последний год, но не ту сторону. Такого ещё не случалось. — Хаха, не-а, малыш. Я уже говорил тебе: ты не умрёшь без моего ведома. Рядом кто-то тревожно мяукает. Морти не хочет открывать глаза. Уйди, Рик, думает он, дай, блять, помереть спокойно. Но дед уходить не собирается. Вставляет ему в грудь четыре когтистых лезвия и пускает электрический разряд. — АУ! — Ну как, проснулся, принцесска? — весёлый трёп сменяется глухим рычанием. — Ты доставляешь мне много проблем в последнее время. Ч-что это было, Морти? Морти. Если Прайм называет его по имени, значит дальше начнётся полная жопа. — Ну? Как тебе цианид на вкус? Не думаю, что ты спутал его с сахаром. Морти молчит, глядя прямо на него пустым, долгим взглядом, пока Рик не начинает беситься. Дед берёт его за шиворот, но, поразмыслив, неожиданно отпускает. Длинные руки тянутся вниз и расстёгивают ширинку. Мальчик вздыхает и бессильно шепчет: — Не сейчас, Р-рик. Меня тошнит. Серая кошечка тревожно глядит на него, поджимая левую лапку. Такая хорошенькая. Сейчас бы гладить котов, а не лежать под Риком. А если принести сюда котика, у них родятся котята? Морти бы положил их в коробку и постелил им плед, и каждый день брал на руки, сидя на холодном полу, чтобы они выросли ручными и добрыми. Звякает пряжка ремня, болезненно выдёргивая его в реальность. — Ты заслужил другое наказание, — улыбается Прайм, резко переворачивая мальчика на живот и стягивая джинсы до колен. Морти холодеет от осознания. — Я предупреждал, малыш. Инструменты не убивают себя, правда? — Нет, — он пытается вырваться, пока не поздно, но Рик быстро хватает его запястья и заламывает руки за спиной. Это напоминает первые дни, когда Морти ещё сопротивлялся каждый раз, оказываясь на койке. Глупый-глупый ребёнок. — Я-я не буду больше, п-пожалуйста, обещаю! Рик, блять, Рик! Вместо ответа раздаётся громкий удар — и ребёнок застывает на месте. Рик прицеливается и размахивается ещё раз. Десять ударов кожаным ремнём. Ровно столько требуется, чтобы Морти больше никогда не подумал о смерти. Боль настолько сильная, что он может лишь отдаленно осознавать, что ближайшую неделю точно не сядет. Рик мягко проводит рукой по его заднице. — П-прости, малыш, — Морти не уверен, что ему не кажется, потому что это звучит слишком искренне. — Но ты же понимаешь, что я должен был научить тебя, да? — Да, — сопливо давит Морти, силясь не разрыдаться. И тут происходит самое странное за сегодняшний день: Прайм поднимает его на руки с операционного стола и прижимает к груди, как забитого щенка. Пусть его собственной рукой, пусть за то, до чего сам довёл, но Морти искалечен и дважды спасён от смерти, и ему слишком нужно принять от кого-то объятия. И это вдруг ощущается так правильно: вот его настоящее место. В руках своего родного Рика, идеальный живой щит, игрушка, внук — неважно. Он был рождён для этого. Не надо искать смерти, ведь он уже нашёл, что нужно. Просто первое время он не мог смириться со своей ролью и скучал по старой жизни, но это было так глупо. Морти впервые за эту неделю полностью согревается от чужого тепла и моментально проваливается в сон.