Жёстко и радикально

«Ты от меня не избавишься, — говорил Птица, — просто не справишься, Серёжа. Всё время преувеличивая свои проблемы, без меня ты ничего не достигнешь». Серёжа его слова с трудом, но игнорировал, пока рядом находился Олег и убеждал в обратном. Олега не стало, и Птица поначалу радовался: наконец, можно захватить бразды правления и вершить правосудие, продолжая попытки деморализовать Серёжу. Заигравшись, он слишком поздно понял свою ошибку. Слова Птицы наслоились на смерть Волкова, и Разумовский начал тонуть в собственных страхах: он стал больше времени проводить в кровати, иногда спал по двенадцать часов, иногда мог не спать днями, часто плакал и совсем не ел. Птица язвительно шутил про «депрессию в ноль лет», но вскоре оказалось, что в его шутке содержалось слишком много правды — а точнее, его шутка перестала быть шуткой. Месяц состояние Серёжи стабильно ухудшалось, и Птице бы насладиться этим, воспользоваться ситуацией, да только какой прок от слабого тела, которое к тому же не хочет жить? Спустя четыре дня Серёжиной голодовки терпение иссякло. — Серёжа, ты ведёшь себя, как слабак, — пернатая хтонь прокаркала прямо в чужое ухо, но человек никак не отреагировал, продолжая пялиться на стену, — ты же мужчина, ты должен утереть сопли и идти вперёд, — и снова никакой реакции, — ты слишком чувствительный, смерть людей встречается на каждом шагу, с таким подходом ты не выживешь в современном мире… Птица продолжал, но что бы он ни говорил, Серёжа не отзывался. Лишь в конце речи, когда Птица перешёл на крик, Разумовский посмотрел на него ничего не выражающим взглядом и отвернулся. Подход необходимо было изменить, но Птица не знал, как, и решился на отчаянные меры — поиск информации в интернете. В одной из статей он нашёл запрещённую для человека в депрессии фразу: «Соберись, тряпка», которая его позабавила. В остальном найденная информация скорее раздражала, чем несла какую-то пользу: психотерапевты твердили, что надо «просто быть рядом с человеком, даже если он отказывается от помощи». Птица бы этим советчикам руки пообламывал, чтобы больше ничего не писали — у него человек есть отказывается, скоро от слабости откинет коньки, а ему надо «просто» сидеть и наблюдать за этим. «Придётся брать дело в свои руки», — оценил ситуацию он. Вербальные манипуляции не помогали, это Птица уже понял, а кроме них из методов воздействия знал только практический. С этого и решил начать. — Серёжа, что ты хочешь поесть? — спросил Птица и не получил никакого ответа. — Прекрасно, значит, на моё усмотрение. Спустя час готовки единственным, что он смог приготовить из мыши, которая повесилась в их холодильнике, была каша с маслом. — Тебе надо поесть, — уверял Птица не обращающего на него внимания человека, — и твоё безразличие меня злит, — добавил он, но не дождался никакой реакции. Пернатая хтонь, удручённо вздохнув, взяла несопротивляющееся тело и усадила к себе на колени. Серёжа задёргался, но хватка когтистых пальцев была слишком сильна: старайся, сколько хочешь, вырваться всё равно не получится, — о, птенчик всё-таки соизволил обратить на меня своё внимание. Покушай, еда помогает набраться сил, — Серёжа помотал головой. — Отпусти. Я не хочу, — Птица считал первую сказанную в свой за последний месяц фразу адрес личной победой. — Серёженька, всего несколько ложек, — «птенчик» недоверчиво покосился на тарелку в чужих руках, но слезть с чужих колен уже не пытался, — покушай, и я тебя отпущу. — Правда? — с надеждой спросил Серёжа. «Пф, даже не пришлось угрожать убийством других людей», — про себя фыркнул Птица. Развести человека оказалось проще, чем он предполагал. — Правда, — заверил Птица и протянул заветную тарелку с ложкой. Он испытал мрачное удовлетворение, когда Серёжа начал есть. Птица действительно отпустит Разумовского, но ровно на три часа — в приёмах пищи главное постоянство. А где-нибудь через недельку, когда хтонь сможет усыпить Серёжину бдительность, займётся его режимом сна. Жёстко и радикально.