Жёстко и радикально

Заставить Серёжу поспать оказалось довольно сложно. Он ни в какую не давался, прикрываясь горящими дедлайнами, хотя и Птица, и Разумовский прекрасно знали, что денег тому достаточно, дабы не работать вообще. Птица терпеливо выслушивал оправдания, делая вид, что понимает, почему это так важно для Серёжи, а потом возражал, мол, работа работой, но ночью-то заниматься ей зачем? Разумовский отвечал, что ночью на него нисходит вдохновение и появляется желание заниматься проектами дальше. — Так если желания днём нет, — пытался тогда воззвать к логике Птица, размахивая когтистыми руками, — то плюнь на всё, днём не работай, а ночью спи. Здоровье важнее, — добавил в конце он, чтобы слова казались весомее. — Ты не понимаешь, — раздражённо закатил глаза Серёжа. В принципе, Птице бы довольствоваться тем, что Разумовский с ним хотя бы разговаривает и хорошо кушает, но пернатая хтонь всегда была слишком жадной и даже сейчас хотела добиться большего. Хотела посмотреть, как далеко простираются границы её влияния, — это другое. Я хочу спать днём, а работать ночью. — Ладно, допустим, ты отказываешься спать ночью, — нехотя согласился Птица. Он ненавидел депрессию хотя бы за то, что теперь приходилось быть с человеком слишком мягким, и желал вылечить от неё Серёжу даже больше, чем тот сам желал вылечиться, — но ты и днём не спишь! — Я некорректно выразился, — начал жевать губу Разумовский. Сразу понятно: что-то недоговаривает, — я совсем не хочу спать. И не буду, но, эм, — Серёжа замялся, — спасибо, что заботишься, я правда это ценю. Хтонь гордо приосанилась. Наконец-то человек оценил её вклад! «Погоди, в смысле, не будешь?!» — первичная радость сменилась раздражением. — Почему? — вкрадчиво уточнил Птица. Серёже в чужом взгляде чудились бесы, горящие в адском пламени. — Не хочу, — отрезал Разумовский, и только дрожащие руки выдавали его волнение. Птица хищно склонил голову. Серёжа не выдержал давление испытывающего птичьего взгляда и спешно ретировался, промямлив что-то вроде: «Мне, кстати, как раз надо было кое-что доделать». Спустя пару похожих разговоров Птица почти поверил, что с Разумовским всё в порядке — тот держался бодрячком — и уже предвкушающее размахивал крыльями, представляя, как совсем скоро сможет вырваться на волю, но внешний вид Серёжи говорил об обратном. «Мешки под глазами, — оценивала состояние человека пернатая хтонь, наблюдая за ним из самого тёмного угла комнаты, — три банки с энергетиком, уход с головой в работу на целые сутки — всё сходится. Он не «не хочет» спать, а боится». Паззл складывался. Если Птица прав, а он не мог ошибаться, то убедить Серёжу поспать будет невозможно. Проблема заключалась в том, что без сна Разумовский сойдёт с ума — какая жалость, даже не по вине Птицы. «А после того, как Серёжа сойдёт с ума, он снова перестанет есть, и мы начнём сначала», — хтонь не на шутку пугало возможное развитие событий. Второй раз переживать те злополучные две недели (одной оказалось недостаточно, чтобы привить Разумовскому привычку есть три раза в день), полные ласкового воркования, уговоров, угроз и чужих истерик, Птица категорически отказывался. Пришлось использовать излюбленный практический метод и подсыпать в банку с энергетиком снотворное. Серёжа вырубился где-то через час после того, как выпил его, и, судя по всему, даже не осознавал, что медленно, но верно засыпает. Причина, по которой Разумовский отказывался спать, была до ужаса банальна: ему снились кошмары. Скорее всего, с участием Олега, и Серёжа предпочитал полное отсутствие сна перспективе ещё раз увидеть самого дорогого человека. Птица даже немного Разумовского понимал: его самый дорогой человек совсем недавно тоже оказался очень близко к смерти. Вряд ли бы Серёжа умер от только начавшейся депрессии, конечно — Птица бы не позволил — но вероятность была. Хтонь стоически игнорировала эти мысли: всё, чего сейчас хотелось — лежать рядом с человеком на кровати и перебирать его волосы. Птица не понимал, почему, но это завораживало. Серёжа завораживал. Даже с мешками под глазами, бледной кожей, обкусанными губами и обгрызенными ногтями. Не хотелось, чтобы он просыпался: точно с утра будет под чужим изучающим взглядом смущаться и зажиматься. Хотелось верить, что Разумовский спокойно проспит всю ночь, и Волков не потревожит его сон. Но, даже если и потревожит, Птица всегда на страже. Он не оставит Серёжу одного. Ни сейчас, ни когда-либо ещё.