птички сердечко выклевали

Ах, бедный-бедный Сяо. Еще не оперился, а крылья уже подрезали у самих лопаток. Еще не хватался за шею руками, не сдавливал ее в приступе, а уже — кашляет: раздирает ногтями в кровь десна, плюет на сырую землю ошметками органов. Еще не успел попробовать жизнь на вкус; уже готов отдать ее ради имени своего Бога, ради Его народа, ради воли Его и силы. О, Моракс силен. Он вспоминается вечерами вместе с запахом глазурных лилий и вкусом крепкого чая. Сяо не разбирается в сортах. Не отличить ему нотки жасмина от сладости сливового сока, не разглядеть в чайных листьях истории; не для этого он заново учился дышать, не для этого прятался по задворкам сознания от собственных снов. Снились смерти. Слышались сплетения сотен криков в один оглушительный истошный вой: дань человеческим страхам. Казались тысячи испуганных глаз; повсюду — в кустах, за углом, в темноте комнат и путаных коридоров. Ах, люди-люди, слабые, нежные, все в заботах и все в делах: сходить рано утром на рынок за налитыми жизнью спелыми фруктами, отнести мастерам старый матушкин гребень (чтоб починили, чтоб сохранили наследие), забрать травы из “Хижины Бубу” и заварить их соседской дочери по рецепту — бедняжка, простудилась на пристани, мамочка на работе, кто же за ней присмотрит? Моракс велел защищать их. Чжунли же делится с Сяо дольками красных закатников и воспоминаниями об их общем прошлом: Сяо тоже там был, Сяо видел своими глазами, как пали чудовища и как сокрушались Богини, но он — слушает. Чжунли передает через Путешественницу пурпурный мешочек с лекарствами. Чжунли ловит его взгляд, спрашивает: “Болит?” и не ждет ответа. Сяо хочет спросить, а у Чжунли — не болит? Не крошится ли сам он в песок под напором чувств? Тоскливо ли ему, одиноко ли? — Не болит, мое сердце, — отвечает Чжунли. А Сяо — молчал.