летний зной сжигает воспоминания

      Солнце только виднелось на горизонте, расплескавшись холодным розовым по стенам девятиэтажек, когда Илья, сделав последнюю затяжку, захлопнул форточку на кухне. Выкинув окурок в банку из-под кофе, рассеянно повертел телефон в руках. Присев на стул, мазнул взглядом по дисплею, определяя время.       7:18       Автобус приедет через минут пятнадцать, если верить расписанию. Илья вздохнул устало, понимая, что после автобуса ему ещё час полтора ехать на электричке, поджимая замерзающие ноги из-за гуляющего по полу сквозняка при открытии дребезжавших дверей.       Илья бы хотел остаться в Москве—после сдачи летней сессии не хотелось ничего, кроме как закрыть глаза, переключить телефон в режим полёта и лежать дома, плюясь в потолок.       Однако Коряков не успел. Мама наказала предложила ему поехать в деревню к бабушке сразу после того, как Илья отчитался ей о сдаче последних экзаменов. Его напряжённое ну мам, нет отправилось в игнорирование, когда она начала убеждать голосом таким, с каким обычно не спорят, потому что Илья, поезжай, почти четыре года тебя там не было.       Потому что Илья, бабушка старая уже, вдруг это в последний раз будет?       Потому что Илья, тебе совсем на бабушку всё равно что-ли?       Мама всегда умела довести его до определённой шкалы стыда и чувства вины, когда сказать нечего, кроме как отрицать неуверенно собственное безразличие. К тому же, Илье на бабушку всё равно не было, как бы мама его в этом не упрекала. Потому, сжав губы и лямки спортивной сумки, он сейчас смиренно трясётся в электричке.       Деревню он с детства не взлюбил—бесконечные бабушкины грядки с огурцами, ряды картошки, тянущиеся до километров. Комары, готовые маленького Илюшку искусать так, что чесаться было больно. Он терпеть не мог деревню за ухабистые дороги, на которых толком не покатаешься на велосипеде. За настоящую русскую чёрную баню, который пугал Илью до трясучки, особенно ночью— бабушка грозила пальцем на десятилетнего Илью, говорила, что по вечерам заходить туда нельзя.       —Черти в это время купаются, —кивала она, ласково гладя замершего от интереса и испуга Илью по взъерошенным волосам.       Коряков верил и не заходил.       Даже днём просил бабушку далеко от бани не уходить, из-за чего потом, осмеянный другими деревенскими ребятами, стыдился собственного страха. Не смеялся тогда только один рыжий мальчишка, с по-хулигански сбитыми коленями и рассыпанными по носу бледными веснушками, —Даня.       —А я те верю, —признавался Даня, когда они шли вместе домой тем же вечером, —и смеяться не буду над тобой. Никогда.       Кашин был на один год его старше, и Илья этой дружбой гордился больше, чем коллекцией переводных наклеек Малабар. Таскаясь за Даней хвостиком, Илья научился на деревья взбираться, обкрадывать соседскую малину так, что бы не поймали, ездить на велосипеде четыре секунды без рук. С ним же научился обрабатывать ссадины перекисью водорода и делать тампонаду разбитого в кровь носа.       С Даней была первая горькая затяжка сигареты, первая ложь бабушке ну что ты ба, какая дискотека, мы с ребятами посидим просто, там Даня будет, всё хорошо.       С Даней и в правду было хорошо. Даня был взрывной, интересный, растягивался в улыбке, даже когда Илья шутил не очень, легко трепая его по голове. Говорил о том, как диджеем станет, первым на их деревне—Илья посмеивался, кивал. Взял с рыжего обещание поставить их личный список песен, когда тот за стойку встанет.       Кашин руки на плечи его закидывал, усмехаясь, пускал дым в лицо Илье:       —Поставлю. Специально для тебя.         Илья вздрогнул и распахнул глаза. Сжав в руках сумку крепче, встряхнул тяжёлой головой, отгоняя дорожную дремоту,—вспоминать прошлое не хотелось.       В особенности Даню Кашина.       Грудь всё ещё болезненно сжималась от чего-то непонятного при мыслях о последней их встрече, тогда, три с половиной года назад, около местного раздолбанного клуба.       Коряков резко оборвал себя, не давая мыслям разгуляться и, широко зевнув, вгляделся в окно, пытаясь примерно понять, где едет. Мелькающие знакомые столбы линии электропередач и ряды подросших деревьев дали понять, что ехать осталось минут двадцать пять. На Илью внезапно накатило нервное волнение и осознание.       Его не было здесь почти четыре года.       В Москве он не вникал в то, что нужно будет сказать бабушке, как правильно объяснить своё долгое отсутствие, отнекивание от просьбы приехать хотя-бы на три дня, Илюшенька, что ж такое?       Коряков прикрыл глаза, вспоминая как Мария Степановна обрадовалась, когда он, неуверенный в собственных словах, подтвердил, что да, ба, правда к тебе еду.         —Счастье-то какое, Илюша! —частила Мария Степановна. Её голос, искажённый телефонной связью, потрескивал, слегка оглушая и вызывая желание потереть ухо.       Илья набрал ей сразу после разговора с матерью, после, конечно же, её наставлений немедля позвонить и обрадовать бабушку. Тогда, сжимая в руке телефон, Илья пытался не сгореть от накрывшего его стыда.       —Ждём тебя! Все тебя помнят, Илюша, все-все ждут! Хотят посмотреть, какой ты стал!         —Прям-таки все?       —Да. Я за тобой Николаевича вышлю, что бы он тебя с остановки забрал. Помнишь ведь Дмитрия Николаевича, Илюша?       —Помню, бабуль.       Забыть, как он с Даней, перегнувшись через деревянный забор, срывал крыжовник с грядки Николаевича, было невозможно. Поняв, что вновь непроизвольно растормошил нежеланные воспоминания, Илья прикрыл глаза.       —Всё помню.

****

        Сейчас, опираясь рукой на панель Копейки каждый раз, когда Николаевич попадал в яму и оправдываясь за синий цвет своих волос, Илья думал, что зря он, всё таки, не настоял на каникулах в Москве.       Чувство неизбежного достигло его, когда Дмитрий Николаевич, резво свернув на просёлочную дорогу, ведущую в их деревню, спросил, обдав Корякова перегаром:       —А чой-та тебя, Илья, так долго не было? Школьники ж, ещё в мае закончили свои эти. Приехали, вон. Надькины спиногрызы уже с конца мая тут, а тебя до середины июня ждать. Не хотел ехать, что-ли, получается?       —Так я не в школе, Николаич, —начал Илья, всматриваясь в начавшие возникать крыши деревенских домов впереди,—я на втором курсе универа.       —А-а-а, —протянул Дмитрий, почесав седой затылок. Кепка, что держалась на его голове, сдвинулась на лоб, —как Данька, получается, студе-е-ент.       Внутри словно распрямилась напряжённая доселе пружина и Илью подбросило на месте. Может, это и вовсе была очередная яма, на которую наехал Николаевич—он так и не понял.       —Даня тут?       —А то ж, —усмехнулся Дмитрий, —он каждый год сюда к Раисовне приезжает. Молодец, —важно кивает Николаевич, определённо точно намекая на безалаберность Ильи. —Он о те, бывало, спрашивал, когда я с деревни уезжал. Мол, грит, Дмитрий Николаич, за кем выезжаете? Не за Ильей-ли?       —Когда спрашивал? Сегодня?—у Коряков чувства комом в горле застревают, сглатывать не получается.       —Нет,—отмахивается. Илья руки на панели сжимает напряжённо, —года эдак два назад, потом перестал. Вы то это, получается, поругались?       —Да, —бросает Илья, отворачиваясь. —получается, поругались.

****

        Мария Степановна бросается к Илье с объятиями сразу же, как только тот ступает за скрипнувшую калитку дома. Сумка падает на землю, когда Илья, расчувствовавшись, осторожно, но крепко, обвивает хрупкие плечи старушки руками. Прижимается, чувствуя запах оладьей, порошка для белья и едва уловимой старости. Илья всхлипывает, не сдержавшись.       —Илюшенка, как вырос-то,—бабушка отодвигается слегка, вскидывает голову, всматриваясь в Илью. Гладит по щекам, приглаживает волосы. Коряков ждёт потрясения,—покрасился даже. Совсем не узнать, Илюша. Как изменился.       Бабушка ничего против его новой внешности не говорит. Илья думает пока что, стараясь особо не светить татуированной рукой. Отвлекает внимание:       —Ба, пошли в дом?—Илья подбирает свою сумку, оглядываясь и присматриваясь ко двору, где он проводил лето всё своё детство. Хмурится, глядя на покосившийся сарай,—устал очень.       —Конечно, конечно,—Мария Степановна суетится, поправляя платок на плечах, очки. От Ильи ни на шаг не отходит, всё рядом крутится с нехарактерной для такого возраста прытью,—голодный ещё с пути, Илюша?       —Очень,—слабо улыбается Коряков, следуя за бабушкой.         Мария Степановна татуировки, конечно, замечает.       Илья первые три минуты, сидя за круглым столом с чашкой чая, выслушивает её причитания, но потом она, охваченная желанием рассказать ему всё, что за эти года случилось, забывает о первоначальной теме разговора. Рассказывает действительно всё: нужное и не нужное. Упоминает о смерти бабы Нины—Илья никакую бабу Нину не вспоминает, но всё равно коротко кивает, не желая бабушку обижать, —жалуется на окончательно заземлившуюся баню, перекошенный сарай.       Илья, пригубив чай, кивает отстранённо на наставления Марии Степановны ремонтом заняться.       —Илюша, как я рада,—вздыхает счастливо, морщинистые руки к груди прижимая.—так хотела тебя увидеть. Хотя бы в последний раз.       —Ну что ты такое говоришь-то, ба,—Илья морщится, ополаскивая кружку в раковине,—тебе ещё жить и жить.       —Дай Бог,—кивает она часто.—Ой, Илюша, знаешь кто на тебя посмотреть-то хотел? Алина Раисовна, —Коряков тихо выругивается, когда чашка громко звякает о керамику раковины, выпав из дрогнувших рук. Мария Степановна, не обращая на это внимания, продолжает, —как забыть то могла. Я ей рассказала вчера о твоём приезде. Илья, а? Помнишь Раисовну?       —Помню.       —Зайди к ней, поздоровайся. Очень ждала тебя. Помнит ведь, как вы с Даней ещё вот такие вот,—она взмахивает рукой где-то на уровне чуть ниже стола, —бегали вместе.       Илья, вытирая руки о махровое полотенце, пошуровал глазами по скромно обставленной кухне. Не найдя за что можно было бы зацепиться, стал рассматривать дощатый пол, всё же, задав волнующий его вопрос:       —А Даня там? Дома?       Мария Степановна, покачала головой. Отрицательно.       —Он с утра на речку уходил. Сейчас где—не знаю. Если найти его хочешь, спроси у Раисовной, она уж знать должна.       Коряков кивает, понимая: с Даней он встретится в любом случае—в деревне из шестидесяти пяти домов сложно с кем-то не пересекаться, но пожалуйста, не сейчас. Илья знает, что не готов.       —Ладно,—прочищает он горло, хватая со стола телефон и запихивая в карман, —пойду, поздороваюсь.  

****

      Солнце начало печь голову почти сразу, как Илья оказался на улице—лето было жарким, душным настолько, что было трудно дышать. Пожалев о том, что не надел на голову хотя бы ту розовую бабушкину панамку, Коряков топтал пыль, которая оседала белым налётом на его новых кедах, продолжая идти по улице вниз. Деревня, в основном, состояла из обычных деревянных домов, изредка, почти в конце села располагались мордовские избушки—заброшенные.       Деревня тихо вымирала.       О молодёжи здесь и речи не было —все разъехались, нацелившись на учёбу, работу, на лучшую, более перспективную жизнь. Некоторые, как Илья, не приезжали годами, или же, в принципе не приезжали. Некоторые —у Ильи щёлкнула челюсть, когда он запнулся о обломок кирпича,—такие как Даня, приезжали каждый год.       Коряков знал, как дорога Даниле его бабушка—выросший рядом с Алиной Раисовной почти что всё своё детство, привязался к ней как к единственной родне. С матерью, как помнил Илья, Кашин не ладил, а отца и вовсе не знал.       Здороваясь с редкими соседями кивком головы,—большинство пожилых предпочитало в разгар жары сидеть по домам, пока она не спадёт,—Илья добрался до дома Алины Раисовной. Прежде, чем постучать по деревянному заборчику и привлечь внимание, Илья вытянув голову и зацепившись рукой за край штакетника, глянул за него, на ряд густых кустарников. Вглядевшись и заметив, как колыхаются листья будто при движении, позвал осторожно, боясь напугать старушку.       —Алина Раисовна, это вы? Здравствуйте, это Илья.       Движения прекратились, но через секунду человек двинулся назад под звуки ломающихся веток, громко сопя, стал выбираться. У Ильи зашлось сердце от понимания, к сожалению, слишком запоздалого, что—       Из-за куста с уже начавшего отцветать крыжовника высовывается далеко не Алина Раисовна.       Илья замирает, стиснув край доски.       Даня будто ещё выше стал, ещё более рыжим, если судить по торчащим волосам из-под кепки белой. В свободной футболке, трениках в три полоски и жёлтых хозяйственных перчатках до середины предплечья вроде как должен был выглядеть смешно, однако Коряков даже улыбку не тянет. Стоит и смотрит, чувствуя, как язык к нёбу прилипает.       Кашин, такой же удивлённый, окидывает его быстрым изучающим взглядом, цепляясь за татуированные руки, синие волосы. Проходится по его фигуре ещё раз, будто поверить не может, что Илья сейчас тут стоит, прямо за забором, хоть руку вытяни и хватай за крашенные патлы, требуя ответов на вопросы трёхлетней давности.       Коряков думает, сейчас он ударит, думает, я готов к тому, что Даня меня ударит но всё равно выдыхает резко, прикрывая глаза, когда Кашин поднимает руку.       Однако ничего не происходит. Даня лишь откидывает в сторону садовую лопатку, сцеживая воздух сквозь сжатые зубы, всматриваясь в ошалевшего Илью.       И первое, что Илья слышит от Кашина спустя три года это:       —Какой ты бледный, Коряков.