летний зной сжигает воспоминания

      Даня, переставив последнюю скамейку к стене, выпрямился с тяжёлым вздохом. Когда он, наконец, закончил растаскивать увесистые скамейки по углам помещения, освобождая место более-менее похожее на будущую танцплощадку, пот уже катился по лицу и где-то под футболкой, неприятно щекотал спину.       Начало августа выдалось до раздражения жарким, а Даня действительно устал, что бы не обращаться на эту духоту внимания. Он нервно подёргал горловину футболки, сокрушенно покачал рыжей головой на вопросительно-уставший взгляд Корякова, мол, заебался я, не могу       Они третий день пытались привести в добротный вид их старенький Дом Культуры для планирующейся на завтра дискотеки.       Местный ДК популярностью у немногочисленного населения перестал пользоваться лет так десять назад, но Антон Михайлович— председатель их деревеньки и по совместительству ответственный за это здание,—наотрез отказывался им этот Дом отдавать. Даня с Ильёй обсуждали, не понимали почему: ДК открывался, минимум, два раза за весь год—в Пасху и Новогодние праздники. Определённо, такого категоричного нет от Михалыча на просьбу устроить скромную дискотеку, оснований не было.       Отчаявшись, Коряков помнил свой шок в тот день, когда уже под вечер ворвавшийся к нему счастливый и несомненно гордый Даня прямо с порога сообщил, что Дом Культуры в их распоряжении на четыре дня—три из которых были выданы на организацию. На вопрос Ильи как ты это сделал вообще Даня лишь махнул рукой—не сейчас.       Обустраивать площадь они пошли в этот же вечер. Илье пришлось бежать обратно домой к Марии Степановной—за совком, веником, тряпками и ведром. Под весёлое Данино ты ж моя скатерть-самобранка покрасневший то ли от смущения, то ли от возмущения Коряков подметал пол, морщась от щекотавшей нос пыли. Собирал паутину по углам, подпрыгивая и махая тряпками под ругань Дани, когда сорвавшаяся сеть застарелой пыли падала ему на голову с потолка.         —Лучше бы на заброшке дискач провели, разницы вообще не вижу.       Даня шикал на него:       —Всё, не бузи.       И Илья действительно молчал, пока с Даней на пару перетаскивал стол для микшерного пульта на помост.       Звать народ Даня пошёл на второй день.       На третий они довели Дом до приличия окончательно.       Одним движением стерев со лба выступивший пот с грязью, Кашин улыбнулся во весь рот:       —Ну вот, Илья, а ты говорил что фигня получится, —он широко обвёл рукой вокруг, презентуя обставленное всякой мишурой зал ДК, будто Коряков впервые в жизни своём это помещение видел, а не потел над уборкой все эти дни— отлично всё, скажи, ну. Просторно, мест хоть жопой жуй. На двадцать человек хватит точно.         Илья, выпнув ведро вместе с тряпками поближе к двери, поправил съехавшие очки:       —Осталось только с музыкой решить. Дань?       —А?       —Список составил уже?       —Спрашиваешь? У меня сейчас вот столько тетрадных листов с исписанными треками, —Даня поднёс руку ближе к лицу Корякова, показывая большим и указательным пальцами количество этих самых листов. Расстояние было, примерно, со спичку, —и просьбами их поставить. Некоторые даже время написали, когда определённый музон подрубать надо. Ну не офигели, скажи?         Почесав в затылке, Илья покачал головой.       —Это всё ребята из соседних посёлков что-ли? Ты как их собрал вообще?       —Самореклама, —подбоченился Даня, самодовольно подмигнул Илье, который от чего-то смутившись, отмахнулся от него. —скучно ж всем. Начало августа уже, ничего толкового не происходит—а тут мы, гении организаторы. Целое лето уламывали Михалыча клуб этот нам выдать для культурного отдыха молодёжи, и смотри, —Даня вновь развёл руки в стороны, —не зря все грядки ему перемолол, сука. Это ли не повод для гордости.         —Так вот как ты его уговорил, —Илья почувствовал, как лицо от удивления вытягивается. Осознав только сейчас, что за Даниным я щас приду, мне там это, надо короче скрывалось. Когда ему буквально прямым текстом сказали. От смешанных чувств, он звучно хлопает Даню по рукам, —чё ты мне не сказал? Я бы помог!         —Да ты что? Чем? В ухо мне свои песни выть пока я на карачках ползаю—не надо.         —Даня, ну нет, —Илья прикусил щеку, опуская плечи под давлением накрывшего удушливого стыда. Что же получается? Чем он занимался, пока Даня для них, ладно, для местной молодёжи, отрабатывал ночь танцев и музыки у Антона Михайловича. —не смешно, я серьёзно.         —Так и я серьёзно, —пожал плечами Даня, уловив в скованных движениях Ильи переживание за своё безучастие, —я же знаю, как тебе в этих грядках копаться не нравится. Да и не умеешь нихуя, признаемся,—обхватив за шею молчавшего Корякова одной рукой, выдохнул уже тише,—Слышь, говорю. Не зажимайся, всё хорошо.         Илья замычал, вроде как, признавая правоту Данину. Выдохнул задушенно—от Кашина веяло жаром таким, что хотелось либо вжаться в него до боли в рёбрах, дрожью покрываясь от озноба в жаркий день, либо отпрянуть, не рисковать.       Коряков, поджав губы, выбрал второе.         —Ладно, —прочистил он горло, —стаканами закупаться поедем?         —Не, Саня завтра принесёт, я ему сказал. У него пластиковые стаканы с прошлого батькиного юбилея остались.       Илья покивал: всё же, идея распределить подобные мелкие обязанности между ребятами, согласными на дискотеку прийти, было очень удобно. В основном Даня запрягал ребят младше него—давить на них авторитетом и показательно закатанными рукавами было легче. На возмущения и на вопросы а схерали Илья тогда не идёт, он же тоже младше Кашин лишь цыкал брюзгливо, отвечал, покровительно кладя руку на плечо Корякова:       —Илья мой заместитель, точка.       Сам Илья бы никогда не признался—ни себе, ни тем более Дане, —как у него тогда внутри всё жгло и ныло от подобного особенного отношения.       Грудь ошпарило от воспоминаний, разлилось приятным теплом до кончиков сжатых в кулак пальцев. Коряков проморгался, неосознанно потёр рукой занывшие рёбра, посмотрел на Даню. Тот подтянулся, выгибая шею вправо-влево, болезненно поморщился. Принялся загибать пальцы:       —Так. С алкашкой разобрались—Андрей принесёт, с едой, чипсами-хуипсами тоже всё нормально. С уборкой разобрались, —он ещё раз обвёл глазами холл, —что ещё?         —Микшер, микрофон, колонки,—Илья проследил глазами от старой розетки с перекошенной панелью до стола на сцене, прикинул расстояние,—удлинитель?         —Будет, —бросил Кашин. Устало зевнул, —а, точно. Наш список приготовил?         Илья улыбнулся.       Даня своё детское обещание поставить их список полюбившихся песен собирался выполнять в самый разгар танцев—что бы разъебало.       В самом начале их своеобразный сборник был лишь шуткой—никакого списка, как такого, не было. Однако, засиживаясь друг у друга до вечерней темени по углам комнаты, они, бывало, включали радио громкостью в четыре деления. Сидели бок о бок, слушали, молча покачивая ногой в ритм о ну вот эта вроде норм песен. Стали записывать на клочках бумаги припев, отдельные опознавательные слова, не зная названия, исполнителя—потом, конечно, узнавали. Когда исписанных карандашом, синей-чёрной-зеленой пастой—всем, что пишет и что было под рукой в тот момент—бумажек стало больше трёх, Илья предложил:       —Давай в блокнот будем вписывать.       Даня ответил ну давай,—так и появился их личный список, который обязательно должен быть проигран в деревенском Доме Культуры в середине душного августа.         —Конечно да,—Илья снял запотевшие очки, взяв с протянутой руки Дани носовой платок. Качнул головой в знак благодарности, вытирая линзы, —наизусть помню уже.       —Я тоже,—Кашин коротко усмехнулся, наблюдая за тем, как Илья возвращает очки на место, —но всё равно надо глянуть. Сегодня вечером буду на флешку всё добро перекидывать.       —Вечером, —повторил Коряков, вскинув голову, —а щас что?       —А щас, —протянул Даня, не побрезговав потрепать влажные волосы Ильи, —на речку, ополоснуться.  

****

      Толкаясь среди пьяных подростков и в двадцатый раз извиняясь за оттоптанные ноги, Илья думал о том, как же здесь всё таки душно и, что бы там раньше не говорил Даня, тесно.       Он даже не заметил, как именно оказался в самом центре, ведомый рыжей макушкой, что маяком возвышалась над всей толпой. Даня крутил последние песни на сегодня—уставший, но довольный, продолжал энергично кивать головой и улыбаться восхищенным девичьим визгам. Илья, на самом деле, девочек понимал отчасти: ведь Данечка сегодня та-а-акой крутой, та-а-ак прикольно в этой штуке разбирается, закачаешься.       Илья выдохнул, чувствуя, как начинает кружиться голова от всей это давки, двинулся дальше—ближе к выходу. Молодёжь, с громкими криками и свистом носилась по залу, определённо точно пытаясь во что-нибудь или кого-нибудь врезаться, да так, чтобы в результате этого столкновения, не оказаться ещё и на полу. Илья при всём желании не смог бы назвать это танцами.         Добравшись до двери, Илья прислонился к деревянной стене, встав рядом с грудой бутылок и смятых одноразовых стаканчиков. Отстранённо подумал о том, кто и как всё это будет разгребать.       В голове не было больше ни одной мысли, —только оглушающая пустота, какая бывает после двух влитых стаканов алкоголя. Когда тело медленно начало клониться набок, Илья понял, что пора выйти на улицу—проветриться и протрезветь по возможности. В таком виде перед бабушкой появляться будет стыдно.       Коряков напоследок обвёл взглядом зал, почти сразу находя глазами Кашина. Тот, под стихающие аккорды последней на этот вечер песни говорил о чём-то в микрофон. Илья разобрал лишь было ахуенно и очень рад, надеюсь дальше слушать не стал, потянул дверь на себя, вышел на крыльцо.       Румяное от духоты лицо обдало вечерней прохладой, и Илья с облегчением втянул свежий воздух. Неясное волнение отступало, беспорядок в мыслях укладывался и Илья начал крутить в голове слова Дани, когда он, как и обещал, запустил песни с их списка.       А сейчас я хочу поставить несколько песен для одного важного человека. Это моё личное—и это для тебя.       В тот момент у Ильи будто весь воздух из лёгких выкачали—он сипло выдохнул, не ожидая, испугавшись: если сейчас заиграет совершенно другая песня, для кого-то другого, незнакомого—Илья просто не сможет.       Не сможет продолжать стоять тут, наблюдать за тем, как глаза Дани высматривают в толпе кого-то, кто не он, посвящают песню, подарив такие слова, и всё не ему.       Чувствовать себя обманутым, при этом не получая обещаний в честности.       Илья уже понял и знал—ему Даня нравится вот так: искренне, впервые и совершенно глупо. Илья не хочет и не может ничего с собой поделать,—с тем самым, что томно билось в груди и заставляло дышать чаще, слушать внимательнее, смотреть дольше.       Находить подтекст в Даниных действиях всегда было легко: в его руках, что касались и прижимали, в его шутках—никогда не обидных, разговорах на скамейке поздно вечером, когда ноги гудят от комариных укусов, а от лёгкого ветра уже начинало колотить. В его привычке брать запасную потрёпанную кепку, когда шли на речку, потому что Илья всегда свою забывал. Даже в том, что Даня соглашался ходить поблизости, когда Илья, так и не сумевший унять своё детское беспокойство, шёл в баню.       Илья мог догадываться, но не знать.       Даня, под возбуждённый ропот народа, запустил песню, и Корякова буквально прибило к месту—он не думал, что услышав знакомые мотивы ему станет намного хуже чем если бы: плечи дрожат и надсадно тянет сердце от понимания, что его накрыло. В голове крутилось пиздец пока он впервые за этот вечер, запрокинув голову, вливал в себя водку с клубничным соком.         Илья сделал глубокий вдох—он начал замерзать и трезветь.       После жаркого дня, вечер был удивительно прохладным—в ушах звенели отголоски музыки и приедающихся припевов. Коряков снял очки, потёр глаза, стараясь сконцентрироваться на гуле сверчков и лёгком шелесте листвы. Он выпрямился, прислушиваясь—шаги сзади ему, как оказалось, не послышались. За углом раздалось приглушённое: Коряков, ты здесь?       Илья, встрепенувшись, нацепил очки обратно и глянул в ту сторону, откуда доносился шорох шагов по гравию.       Сглотнув, решился:       —Я тут, Дань.         Из-за угла выглянул Кашин. Под тусклым светом, что лился из окон Дома Культуры и потёмках уже заснувшей деревни, выражение лица Дани разглядеть было сложно, но раздавшееся зачем ты ушёл? было удивлённо-раздосадованным. Илье так показалось.       Ему сегодня, в принципе, много чего кажется.       —Поплохело что-то.       Даня подошёл ближе, вынул из кармана две сигареты—одну сразу подхватил уголком рта, вторую протянул Корякову. В глаза друг другу не смотрели.       —Будешь?       Илья покачал головой, прочистил защекотавшее от чего-то горло.       —Нет.       Даня хмыкнул, подкуривая. Жёлтый огонёк на секунду осветил лицо Кашина, —Илья заметил, хмурое.         —Не понравилось?—выдохнул Данила, глядя куда-то в сторону. Илья не понял сразу, повернулся посмотреть в том же направлении что и Даня и, не найдя ничего кроме размытых тёмных силуэтов деревьев, перевёл взгляд на профиль Кашина.       —Что?       —То, блять, —устало и вполголоса выдал он. Илье пришлось качнуться вперёд—что бы расслышать Даню, —о чём я тебе на весь зал сказал.       Илью будто за плечи взяли и хорошенько встряхнули—голова пошла кругом, заставляя беспомощно открыть и закрыть рот.       —Я, —начал он сипло, судорожно размышляя, что именно сейчас нужно сказать. Кашин прищурил глаза от дыма—ветер подул в лицо—и молчал. И Илья вдруг понял.—понравилось.       Даня всматривался в его лицо с таким вниманием, что нагонял на щеки краску, но Коряков глаз упрямо не сводил, ожидая.       Кашин шагнул к нему и Илья в тот момент понимал, что не будет сопротивляться, если Даня вдруг подступится ближе. Потому что он, Илья, сам этого хочет. Сейчас—сильнее всего на свете.       Больше они не разговаривали,—Данила, кинув окурок на землю, прижался тёплыми губами к Корякову, рвано, будто боялся передумать. Не спешили—было страшно, было неправильно, но впервые, от того волнительно до судорожно сжатых рук, до измятой футболки на талии Ильи—тот несмело обнял Даню за шею, доверчиво прижался грудью, давая понять, насколько сильно там всё ходуном ходило. Кашин целовал его в губы, слегка отстранившись, переходил на шею, касался обледеневшими от волнения пальцами заалевших скул. Смотрел, как Илья переводит дыхание, тяжело так дышит, будто пробежал стометровку.       И было хорошо, хорошо до того момента, пока лицо Ильи вдруг не застыло в странном выражении, уставившись ему куда-то за плечо. Даня остановился, проморгавшись, обернулся.       За углом стоял неподвижный высокий силуэт—кажется, Смирнов Валера, и пялился широко распахнутыми глазами в их сторону, стиснув в одной руке пластиковый стакан.       На минуту всё будто замирает: Даня с Ильёй, всё ещё не разжавших объятий и Валерий, с вытянутым от удивления лицом. Даня, понимая что сейчас будет, разворачивается окончательно, загораживая Илью, но не успевает и рта открыть, как первичный шок Валеры смыло взбудораженным визгом:         —Коряков с Кашиным сосётся!         У Ильи затряслись руки, когда он заметил, как силуэт Валеры бросился обратно, к крыльцу—гул вышедшего на крик народа слышался уже отчётливо. Он слышал, как недоумевающие вопросы сменились возгласами отвращения, злостного смеха и даже какой-то истерики.       —Ты что, совсем уже?! —набычился кто-то довольно громко, —да кто-кто, а Данька-то! Нормальный он!       —Да не вру я! Вон, за углом стоят, полюбуйтесь, фу блять, педики!       Даня придерживает побледневшего Корякова за руку, встряхивает, приказывая:       —Стой тут. Я щас приду.       И уходит.       Слыша, как Даня на повышенных тонах начинает что-то доказывать—нарочито не вслушивается, не хочет, —и в ответ ему прилетают ещё более разгорячённые фразы, Илья вначале даже моргать не может. Когда раздаётся отвратительно-громкий звук ломающегося носа, он не выдерживает—разворачивается и бежит.       Илья не думает, чей кулак первый прилетел в лицо, не думает о том, что в темноте дорогу разобрать даже не может, не думает о себе, не думает о Дане.       Его тело—сплошной оголённый провод, кожу жжёт чужой, полный отвращения голос: педик. Илью прошибает на слёзы—ему плохо, ему отвратительно настолько, что хочется выцарапать этот день из памяти навсегда. Что бы ошмётками под ногтями, жгучей болью по изодранным следам.       Илья жалеет о многом, но сейчас, открывая дверь в бабушкин дом, мантрой про себя повторяет главную свою ошибку прости меня Даня прости простипростипрости.  

****

      Потрёпанный Даня, капая на футболку кровью из разбитого носа, за углом Илью, конечно же, не находит. Отхаркнув отдающей железом слюну, вытирает рукой нос. Шипит от боли.       Лезет ноющей рукой в карман джинс, доставая телефон, пишет Корякову, с трудом попадая по кнопкам:         тъ гдж иля ?         Ответ не приходит ни через пять, ни через пятнадцать минут, и Даня, ведомый смутным беспокойством, решает поковылять до Марии Степановной—убедиться, дома ли Илья.       Всматриваясь в окна и не заметив ни света, ни движений, начинает обходить дом по периметру. Илья иногда, возвращаясь позднее обычного, заходил с другой стороны забора, не желая на глаза бабушке попадаться. Увидев смятую траву как подтверждение—и в правду отсюда заходил, —Даня шмыгнул носом, решив отправляться домой—посчитал, что стуками и криками будить Илюшкину бабушку не хочет.       Ночью, с трудом стянув с себя перепачканную одежду и запихнув в щель между кроватью и полом, делает себе пометку, что утром обязательно надо с Ильей поговорить.       На потолок комнаты упала тень яблони, отбрасываемая светом фар мимо проехавшей машины, но Даня этого уже не видел, накрывший его беспокойный сон будто в уши вату напихал, придавил—он не слышал, не видел, не знал.         Рано утром Даня, как и решил, пошёл искать Илью у Марии Степановны—стоял у дощатого забора, стучал по раме, выпрашивая что с Ильей, МарьСтепановна?       Рассматривая его разукрашенное лицо, отвечали:       —Уехал.       —Куда? Надолго?       —Ну как надолго, Данька? Следующим летом и вернётся! Ступай ты, обгоришь ведь, с утра тут шуршишь!       Только потом ему рассказали, как Илья в ту же ночь, в слезах жаловался бабушке что живот заболел ба пожалуйста я хочу домой пожалуйста ба я хочу уехать.       Взвинченная Мария Степановна, испугавшись, что у Ильи не дай бог начался острый приступ аппендицита, в одной ночной сорочке побежала к Дмитрию Николаевичу—будить и выпрашивать сесть его за руль.       Даня переживал, звонил Илье—бестолку. Звонок сбрасывался, сообщения не доходили. Кашин сжимал зубы от злости и понимания—его закинули в чёрный список.       Ходил узнавать у Николаевича все подробности, —тот качал головой, отвечал скудно:       —В соседнее село повёз, во-о-но то, знаешь? Сказали Степановной что Илью до утра там оставят, ну и остался он, ждать чевой-та. Утром мать его приехала, забрала. Вот и сё, Данька. Да-й не переживай, —хлопал рукой по плечу Дмитрий, заметив застывшее лицо Кашина, —резать не стали, значит-с ничего такого.       Что-то такое точно было. Даня, морщась от незаживших ещё ран, по-новой счёсывал кулаки о стены, предельно ясно осознавая—его бросили, за что?       Даня в руках сжимал свой старенький самсунг до хруста—в пальцах или корпусе, он не думал. Звонил два раза на день стабильно. Слышал выученное вдоль и поперёк механическое абонент временно недоступен, пожалуйста, перезвоните позднее—от которого мутило нещадно, но       Думал тогда, лучше так—звонить и слушать, нежели писать, вдавливая кнопки уже даже не отчаянно—устало, и получать вы не можете отправлять сообщения этому пользователю, поскольку       Убеждать себя что у Ильи просто телефон разбитым где-то во дворе лежит, а не с закинутым в чёрный список его номером.       Отстранённо качаясь на раздолбанной и единственной качели, уставившись под ноги, топтал осевшую со знойного дня, пыль. Недалеко от площадки стояло то самое здание Дома Культуры, в сторону которого Даня смотреть-то не хотел, не то что подходить—перед глазами всё стояло перепуганное лицо друга, треснувшие от сильного Даниного напора, обусловленной юношеской неопытностью, прытью, дрожащие Илюшины губы. Дёрнул плечами—на них всё ещё оставались мелкими синяками следы от ногтей Корякова. Его страх—такой явный, остекленевшие глаза и       Даня сжал зубы, вставая с качели и запихивая телефон в карман джинс.       Илья на следующее лето не вернулся. На последующие тоже.         К концу второго года Даня звонить перестал.