Мы не те, кем кажемся

- Мы переходим на какую-ту особую диету? - даже Рону, обожавшему вкусно поесть, выбор блюд казался странным. - Нет. Почему? - Гермиона сделала вид, будто не поняла вопрос. - Не знаю, - Рон взъерошил волосы резким движением руки, выдавая свою растерянность. - Просто рыба и овощи не совсем обычное меню для завтрака. - Рыба. И овощи. Для завтрака, - растягивая слова и делая паузы между словами повторила за ним супруга. Теперь была ее очередь выглядеть смущенной. - Да нет же, Рон, - словно сообразив в чем дело, быстро затараторила она. - Это не рыба, не просто рыба. А форель, запеченная в сливочном соусе с травами. На рисовой подушке. И… тут ты прав, овощи, приготовленные на гриле. Но не на завтрак, а на ужин, который, по нелепой случайности вынужден маскироваться под завтрак. - Гермиона замолчала, уставившись на супруга в ожидании ответной реакции, внимательно наблюдая за эмоциями, отражающимися на его лице, сменяющими друг друга словно калейдоскоп. Замешательство, удивление, тревога, паника, и, наконец, вина и безысходность. - Черт! - Рон прикрыл глаза и уронил голову на стол, немного преувеличив трагизм ситуации. - Только не говори, что ты что-то планировала на вчерашний вечер. - не поднимая головы простонал он. - Не скажу. Но ты и так раскусил меня. - Гермиона добродушно смеялась, больше не пытаясь скрыть своего веселья. - Прости, - Рон все же оторвал голову от стола. - Если бы я знал, что ты… Черт, я же даже идти не хотел. Мама буквально силой выставила меня из дома и… - Все в порядке, правда. Я просто готовила тебе небольшой сюрприз, но вышло так, что сюрприз ждал меня. Такое случается, - Гермиона звучала жизнерадостно, весело и без малейшего намека на обиду в голосе. - Единственная проблема, которую я сейчас вижу, это, как ты выразился, вот эта рыба. Между прочим, фирменное блюдо ресторана и, говорят, готовят его там изумительно. Настолько изумительно, что позволить ему испортиться было бы преступлением. Настолько серьезным, что будь повара магами, добивались бы признания его непростительным. И я лично, как сотрудник Министерства, всячески бы им в этом содействовала. - от шутливого тона Гермионы Рон окончательно расслабился. - Ну а если серьезно, - продолжила она, - вчера я превзошла саму себя, накладывая чары стазиса так, чтобы они продержались до утра. Разогревать это блюдо не рекомендуют. Поэтому завтрак сегодня будет таким. - Я готов на все, чтобы загладить свою вину, - в тон супруге ответил Рон, - даже на рыбу… кхм, то есть форель на завтрак.       Выходные обещали выдаться ленивыми. Благодаря стараниям Молли на ближайшие несколько дней о готовке можно было почти забыть. Обеды для Эми, которая в силу возраста, ела пока еще не все, много времени не занимали. Даже сад, за которым Гермиона всегда тщательно ухаживала, и тот был полит заботливой свекровью. Гермионе только и оставалось, что внимательно все осмотреть и убедиться, что коллекцию ее подопечных не пополнили кусты томатов и моркови, как уже случалось когда-то с легкой руки хозяйственной миссис Уизли. Превращать любимое занятие в еще одну повинность Гермиона была категорически не согласна. Сад был ее детищем, ее отдушиной и способом вновь обрести душевное равновесие после изматывающего рабочего дня. Забывшись за монотонный обрезанием кустов, пересаживанием саженцев или удалением сорняков, она сбегала от реальности суровых будней, лицемерия министерских указов, двуличия коллег и приторной лести подчиненных. В отличие от прочих домашних хлопот, работа в саду воспринималась ведьмой не как обязанность, а как удовольствие. Сад был единственным местом, где Гермиона могла побыть собой, не бескомпромиссным начальником, не безотказной, ответственной сотрудницей, не идеальной героиней войны без пороков и изъянов, а просто женщиной, иногда слабой, иногда капризной, отчаявшейся, напуганной, нерешительной - такой, какой она не позволяла видеть себя никому со времен далекого детства. Здесь не нужно было руководить, контролировать, просчитывать каждый шаг, балансировать между справедливым и “правильным”, но было позволено другое - созидать, наблюдать, отдаваться эмоциям, плыть по течению - то, чего она сама давно лишила себя.       Все здесь было создано ее руками, каждая травинка отобрана и взращена с трепетом и любовью. Живая изгородь из туй создавала атмосферу уединенности, а в знойный день дарила спасительную тень. Густой, мягкий газон радовал глаз насыщенным сочным изумрудным оттенком, пройтись же по нему босиком было отдельным видом блаженства. Несколько фруктовых деревьев и сирень сводили с ума своим ароматами в период цветения. Но главной слабостью и страстью Гермионы были цветы: пионы, гладиолусы, подснежники, мальвы, плетистые розы, садовые лютики, тюльпаны, люпины, маки, барвинки, бархатцы, физалисы… Сколько их у нее точно не могла сказать и сама Гермиона. Интуитивно она наполняла свой сад так, чтобы он цвел с ранней весны до поздней осени. О каждом цветке у нее была своя история, каждый был горячо ею любим: какие-то были тесно связаны с воспоминаниями из детства, другие не давали забыть годы неспокойной, иногда мятежной, порой трагичной юности, ну а третьи служили напоминанием о том, что в ее жизни еще остались недостигнутые цели. Цели, что под гнетом жизненных обстоятельств и неуверенности в себе с каждым годом становились все призрачнее, превращаясь в несбыточные мечты.       Из раздумий ее вырвал звонкий смех дочери и звучный голос Рона. Двое самых дорогих ей людей все утро беззаботно дурачились. Гермиона не смогла сдержать счастливой улыбки, наблюдая их шалости. Сейчас Рон подбрасывал малышку высоко вверх, то позволяя ей стремительно падать в его объятия, то, замедляя полет дочери заклинанием, заставляя ее буквально парить в воздухе, прежде чем она вновь окажется в его крепких руках. Любуясь их взъерошенными, раскрасневшимися лицами, Гермиона невольно задумалась о том, как редко их кроха откликалась на подобные забавы, казалось бы такие естественные для ее возраста. Эми была удивительно спокойным и кротким ребенком. Для своих двух лет она уже неплохо изъяснялась словами, но разговорчивой не была. Она почти никогда не обращалась к кому-то первой, однако охотно отвечала тем, к кому привыкла и доверяла. Находясь в обществе других детей оставалась равнодушной к шумным неуемным проказам, стараясь оставаться никем незамеченной где-нибудь в стороне. Эта особенность дочери до боли напоминала Гермионе саму себя. В детстве она была такой же до крайности стеснительной, молчаливой и до ужаса не любила многолюдные, суетливые компании, даже среди сверстников чувствуя себя неуютно. Долгое время единственными людьми, с кем ей было комфортно, оставались родители. Доверенный круг Эми, в сравнении с ее собственным, был значительно шире. Туда вошли не только они с Роном, но и супруги Грейнджер и Артур Уизли.       Ближе и роднее всех для девочки все же была Гермиона. Малышка тянулась к ней, и, казалось, беззаветно доверяла матери, которая не только окружила ее теплом и заботой с первых дней жизни, но и стремилась понимать и чувствовать свою дочь на столько, на сколько это вообще было возможно. Она старалась разобраться в детских, часто путанных эмоциях, уловить черты еще только формирующегося характера, понять интересы и склонности девочки. Довольно быстро осознав, что ее дочь сильно отличается от сложившегося стереотипного представления о жизнерадостном, счастливом ребенке, Гермиона мягко, но решительно пресекала навязчивые попытки развлечь или привлечь внимание девочки, едва замечала намек на испуг или растерянность в глазах крохи. Многие находили такое поведение Гермионы трогательным, оправдывая его чрезмерной опекой и страхами молодой матери за свое чадо. Не согласна была Молли. Она, многодетная мать и умудренная опытом бабушка, была уверена, что невестка недооценивает ее богатый опыт в воспитании детей, и неоправданно сильно полагается на собственную интуицию и инстинкты. Гермиона же, хоть и допускала, что возможно стоило немного более подробно объясниться со свекровью, все же позволила себе побыть эгоисткой и делать этого не стала. Заново погружаться в старые комплексы не хотелось, да и она сомневалась, что Молли сможет по настоящему понять ее. В лучшем случае перечень странностей Гермионы в списке Молли пополнит еще один пункт. Ее переживания даже самой ей иногда казались смешными, так что на понимание со стороны она не надеялась, и о своих истинных мотивах предпочла промолчать. К тому же, подозрение, что общество энергичной, бойкой, прямолинейной миссис Уизли не всегда шло на пользу девочки, не было лишено оснований. Да, Гермиона часто восхищалась Молли, энергия бурлила и била в ней ключом не утихая. Со времен окончания Второй Магической Войны она не помнила, чтобы видела свекровь подавленной или удрученной. Несмотря на все потери и тяготы этой женщине со временем как-то удалось вернуть былую жизнерадостность. И все же, настойчивость и напористость миссис Уизли могли сподвигнуть и без того довольно замкнутую Эми закрыться в себе еще больше. Делая выбор между дочерью и отношениями с матерью мужа, ведьма не задумываясь, ставила благополучие дочери выше всего.       Что касается Рона, к удивлению и радости молодой мамы, их отношения с дочерью складывались более близкими и теплыми, чем она смела надеяться. Конечно, она не сомневалась в нем ни как в муже, ни как в отце, но опыт подруг и знакомых наглядно указывал на то, что первые пару лет не стоит ожидать от новоиспеченных отцов слишком активного участия в жизни их малышей. Они либо просто не знают что с ними делать, либо боятся оставаться с ними надолго наедине. Ко всему прочему Рон отчаянно хотел сына. Гордый будущий отец, уверенный, что судьба подарит ему наследника, полушутя-полусерьезно, но категорически отказывался узнавать пол младенца до его появления на свет. Не сложно представить, каким сильным потрясением обернулась для него напрасная самоуверенность. В какой-то мере ведьма была даже благодарна судьбе за то, что оказалась тогда вдали от Англии и ей не пришлось воочию наблюдать трагедию, должно быть отчетливо отпечатавшуюся на лице Рона в момент истины. Догадываться, знать, даже быть уверенной - совсем не то же самое, что видеть собственными глазами. Сильные эмоции, пусть самые нелогичные, на пике собственной уязвимости, часто прочно въедаются в подсознание, избавиться от их губительного влияния крайне сложно, освободиться от них насовсем - практически невозможно. Война осталась далеко позади, ужасы пережитого давно не беспокоили ведьму ночными кошмарами, но горечь и боль от предательства Рона, бросившего их с Гарри в лесу Дин, до сих пор изредка напоминала о себе. И пусть она давно простила, ранимое глупое девичье сердце иногда упрямо отказывалось внимать доводам разума. Пережить подобное в день рождения дочери было бы чудовищно неправильным.       И стоит отдать Рону должное, когда через несколько дней он, наконец, добравшись до Сиднея, вошел в их с Эми палату, ничто - ни голос, ни мимика, не выдали того разочарования, которое он испытал в первые минуты после известия о рождении дочери. Никто не заметил неловкой растерянности, затаившейся в его глазах. Никто кроме самой Гермионы. Годы совместной жизни, помноженные на порой излишнюю проницательность ведьмы, свели на нет старания старшего аврора не выдать своих чувств. Но с этим она могла справиться, могла понять, обижаться было бы глупо. Да и положа руку на сердце, Гермиона сама была потрясена. В роду Уизли девочки случались редко. И никогда в качестве первенцев. И если совсем отбросить лукавство, молодая мать была без ума от счастья. Сама она отчаянно хотела дочь, хоть и запрещала себе даже мечтать о таком. Что ж, они с мужем друг друга стоили. В то время как Рон переживал, что его недостаточно счастливый вид может задеть и оскорбить ее материнские чувства, сама Гермиона изо всех сил старалась не выдать собственного триумфального ликования. И вместе с тем, даже будь у нее сомнения в том, что Рон будет любить их дочь до беспамятства, все они развеялись бы в тот миг, когда она увидела, с каким обожанием ее супруг смотрел на Эми, впервые взяв на руки.       Но все же ее муж не был ни сентиментальным, ни щедрым на проявление чувств. Размеренная семейная жизнь сделала его спокойнее и сдержаннее, но совсем кротким и покладистым, он, конечно, не стал. Вполне возможно, со временем яркие краски новых чувств от осознания себя отцом совсем немного потускнели бы, а его присутствие в жизни дочери стало бы меньше. Но по воле случая сложилось иначе. Рон действительно был образцовым отцом. Он заботился и охотно проводил время с Эми, по собственной воле и лишь немного подстрекаемый ревностью. Все потому, что удача Рональда Уизли была настолько своенравна и непредсказуема, что наградила его не только лучшей в мире женой, но и абсолютно смехотворной, пожизненной необходимостью соперничать в своем собственном доме с еще одним… мужчиной… самцом. Фамильяром Гермионы. Сначала приходилось доказывать свое первоочередное право на внимание своей жены, привилегию утешать ее, когда она огорчена, в конце концов, выбарывать свое место рядом с ней на диване, кровати, за столом, и вот теперь - он вынужден защищать свое право заботиться о собственной дочери.       Надо признать, их отношения с Круксом не заладились с самого начала еще в Хогвартсе, и инициатором их молчаливой вражды стал сам Рон. В отличие от Гермионы, полунизл старые обиды забывать не стремился, а Рон не слишком задумывался о необходимости задобрить оскорбленное животное, чтобы в будущем оно не превратилось для него в источник довольно ощутимого дискомфорта. Явно своего недовольства Крукс не показывал и агрессии не проявлял - был для этого либо слишком умен, либо слишком хитер. Но случая продемонстрировать свое превосходство не упускал. Постоянно ощущать на себе пристальный, полный презрения взгляд золотистых кошачьих глаз было унизительно, но оставалось меньшим из зол. В его отсутствие косматый паршивец упрямо занимал облюбованные полноправным хозяином места - любимое кресло, угол дивана, его половину кровати, стул за обеденным столом, кресло-качалку у кроватки дочери. По возвращению же Рона домой, добровольно насиженное место не покидал, что не было бы проблемой, не относись Гермиона к коту, как к члену семьи. Просто согнать или выставить его из комнаты в глазах супруги было непозволительным. Перед этим нужно было извиниться и объяснить противному клубку шерсти почему он больше не может находиться здесь вместе с ними. Попросить, уговорить, убедить... Как будто он понимал человеческий язык. Если возникала необходимость переместить его в другую комнату, то делать это надо было нежно и деликатно, погладив и аккуратно поставив на лапы, а вовсе не так как хотел бы Рон - за шкирку или легким пинком. Все эти церемонии казались Рональду нелепыми, но ссориться из-за кота было бы еще абсурднее. Поэтому он молчал, предоставляя удовольствие “общаться” с котом Гермионе.       Иногда Крукс приходил будить их по-утрам: устраивался у изголовья его жены, начинал ластиться и звучно мурлыкать. Умащиваясь на краю кровати, хитрая рыжая морда делала вид, будто уважает личное пространство хозяина дома. Но когда сонная Гермиона обнимала и начинала тискать это чудище, Рон оказывался не у дел, изолированным от этих любителей телячьих нежностей. Ощущать себя изгоем, даже кратковременно, было неприятно. До кота ему дела не было, а Гермиону он, смешно признаться, ревновал. Хуже всего было то, что к паршивцу нельзя было придраться, не выставив себя идиотом. По сути полунизл никак не пытался ему напакостить. Сколько Рон не пытался в чем-нибудь его уличить, а за все годы не смог обнаружить даже какой-то намек на шерсть в утреннем кофе. Что говорить о более серьезных проступках. Попыток укусить или поцарапать фамильяр никогда не предпринимал. За одним исключением, когда тот буквально набросился на Рона.       Пару лет назад старший аврор, глава убойного отдела, безвылазно пропадал на работе. Несколько месяцев они работали не покладая рук, пытаясь выйти на организаторов подпольного сбыта запрещенных артефактов. В завершении расследования Рон с десятком подчиненных две недели гонялся за преступниками по всей стране, пытаясь поймать их до того, как они покинут страну в неизвестном направлении, и положение дел усугубится. С задачей они справились, и домой Рональд возвращался безмерно гордым собой, хоть и заметно осунувшимся. Гермиону тогда не на шутку встревожили глубокие тени, залегшие под глазами мужа. Светлый оттенок кожи еще больше усиливал контраст с темно-фиолетовыми кругами, придавая нездоровый и измученный вид своему обладателю. Отросшая густая щетина состарила его, наверное, лет на десять, и в целом, выглядел Рон довольно зловеще. Но внешность его волновала мало, адреналин все еще струился по венам, а сам он был слишком возбужден и взволнован, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Он прекрасно понимал, как часто и сильно рисковал последние несколько дней. Но все равно, несмотря на то что сейчас он едва держался на ногах, изо всех сил стараясь не уснуть на ходу, Уизли был рад ненадолго вернуться в сумасшедший ритм послевоенных лет своей юности. В то время он практически не появлялся в офисе аврората, работы было столько, что даже самые рьяные бюрократы считали кощунственным тратить время на составление отчетности в угоду формальным требованиям Министерства, в основном бесполезным и бессмысленным. Все рабочее время они проводили в рейдах, слежках, погонях. Непростые, опасные времена. Но иногда он так скучал по ним.       Когда следующим утром он едва ли оправившийся ото сна нетвердой походкой направлялся в ванную, его внимание привлекли звуки, доносившиеся из-за приоткрытой двери в детскую. Эми выглядела совсем бодро и что-то увлеченно агукала глядя в сторону Крукса, растянувшегося на подоконнике и внимательно за ней наблюдавшего. На Рона кот, казалось, не обратил внимания. Но стоило отцу попасть в поле зрения девочки, та удивленно замолчала, а спустя секунду, увидев протянутые к себе руки, зажмурилась и отчаянно закричала. Ожидавший совсем другой реакции, Рон не сразу сообразил что произошло, и тут же ощутил пронизывающую жгучую боль. Инстинктивно он попятился назад, одновременно пытаясь оторвать от себя взбесившегося питомца. Но стоило им очутиться за пределами детской, Крукс спрыгнул с него сам. Ощетинившись и не прекращая угрожающе шипеть, он замер на пороге в комнату, готовый в любую минуту ринуться в атаку вновь. Мгновение спустя на них едва не налетела Гермиона, растерянная и испуганная, растрепанная, в одной ночной сорочке, с палочкой наготове. Она судорожно вертела головой, пытаясь понять откуда грозит опасность, но поймав глазами дочь, облегченно вздохнула. Эми теперь лежала абсолютно спокойно, с интересом наблюдая переполох, устроенный родителями. Испуг и последовавшее за ним облегчение напрочь лишили Гермиону способности думать. Она стояла посреди холла и молча таращилась то на Рона с его разодранной щекой, то на своего обезумевшего фамильяра. - Что случилось? - спустя минуту она все таки смогла сформулировать волновавший ее вопрос. - Я-я… кажется, напугал Эми, - растерянно пробормотал Рон, безуспешно пытаясь стереть с лица кровь. - Эми..? - переспросила Гермиона неверящим тоном, на всякий случай еще раз окинув дочь внимательным взглядом, словно желая убедиться, что с ней действительно все в порядке. - Но у тебя кровь. - продолжила она таким же неуверенным голосом, невольно касаясь своей щеки, отзеркаливания движения Рона. - А, это… Похоже, - Рон нервно хохотнул, - если бы я действительно хотел причинить нашей дочери вред, я бы с треском провалился. - закончил он, глядя на Крукса. Полунизл больше не шипел, но по прежнему выглядел настороженным, а теперь еще и растерянным. До этого Гермиона и не подозревала, что мимика ее питомца способна передавать настолько сложные эмоции.       Придя в себя, они никак не стали обсуждать случившееся. Реакция дочери взволновала Рона больше, чем расцарапанная щека, и приведя себя в порядок, он целый день провозился с девочкой, пытаясь наверстать упущенное, наладить контакт и увериться в том, что произошедшее - всего лишь нелепость и Эми больше не страшится его. Причесанный и без бороды он выглядел не так устрашающе, присутствие рядом матери должно быть тоже успокаивающе влияло на малышку, и совсем скоро она перестала беспокойно вертеться на руках отца и больше не пыталась уползти в сторону.       Но тот эпизод заметно сказался на Круксе. Бедный зверь весь оставшийся день выглядел подавленным, неуверенным и даже немного виноватым. Стараясь не упускать свое семейство из виду, он держался отстраненно, внимательно наблюдая за ними со стороны, словно силясь разгадать неподдающийся ребус. Гермиона с присущей ей чуткостью догадывалась, какие мысли роились в голове ее фамильяра и даже предприняла несколько попыток взбодрить любимого четверолапого друга, но тот лишь изворачивался, отходил подальше или взбирался повыше и продолжал свой дозор. Крукс был необычным котом не только внешне - его повадки, характер, то как он взаимодействовал с людьми, подсказывало Гермионе, что ее питомец способен понимать и чувствовать больше, чем казалось на первый взгляд. Она не знала, было это какой-то особой, не в меру развитой кошачьей интуицией или он и вправду обладал магическим даром видеть не только форму, но и суть, но каким-то немыслимым образом Крукс на лету определял кто друг, а кто лишь скрывает истинные намерения под личиной добродетели. Когда-то давно он не только разглядел в домашней крысе Рона человека, анимага Питера Петтигрю, но и почувствовал в нем опасность, враждебность. В Сириусе, беглом заключенном, Крукс, напротив, признал союзника - пусть одержимого местью, но способного и желающего защитить незадачливых друзей. Полунизл привык доверять своему чутью, и вот впервые оно подвело его. Для Крукса не имело значение, как выглядит Рон, нарядись тот в костюм Пожирателя, для него он все равно остался бы Роном, раздражающим, но в целом безобидным дополнением к его хозяйкам, к тому же до безумия любящим их. Теперь перед рыжим котом стояла непосильная задача - понять что так напугало малышку Эми, что ускользнуло от его зоркого взгляда, каким образом все так быстро разрешилось и, главное, как ему быть с этим впредь? Совершенно очевидно, он что-то упускал, вот только не мог понять что. С этого момента их отношения с Роном изменились, забавы повыводить отца семейства из себя растеряли свою привлекательность, а снисходительные, презрительные взгляды в его сторону сменили другие - серьезные, задумчивые, долгие.       Для Рональда произошедшее тоже не прошло бесследно. Ужас в глазах дочери застывшей картиной стоял перед глазами. Доводы разума помогли справиться с чувством вины, развеяли пелену нелогичной, непонятно откуда взявшейся ревности и обиды, но когда сильные эмоции стихли, пришло не менее пугающее осознание того, насколько непросто ему будет стать хорошим отцом для своих детей. Понимание того, что забота о насущном - далеко не весь список его обязанностей как отца, до этого момента словно не затрагивало его сознание, и вот теперь настигло оглушающей волной. В теории он знал, что должен стать опорой и защитой, надежным тылом для своей семьи, воображение часто рисовало идиллические картины из будущего, где он мудрым советом помогает разобраться с юношеской дилеммой и принять верное решение, или с легкостью подбирает правильные слова утешения, помогая дочери преодолеть первые неудачи, справиться с разочарованиями. И почему же только сейчас, когда он уже несколько месяцев как отец, к нему приходит озарение, что путь к воображаемому образу идеального родителя уже начался, вот только он пока не ступил в нужном направлении и шагу. Сегодняшний случай можно посчитать недоразумением, ничего не значащим эпизодом. Ему, вымотанному до предела напряжением недавних дней, просто не пришло в голову, что за полмесяца разлуки малышка могла не узнать и испугаться его даже в привычном обличии, не то что в облике одичалого лешего. Оплошность не смертельная, но ведь он и прежде не задумывался ни о таких мелочах, ни о чем-то более существенном. Он в принципе не имел представления о том, что в воспитании детей более значимо, а что нет. Он не знал, как должен обращаться со своим ребенком. Единственная мысль, что теперь вертелась в голове не давая покоя, была о том, что пора начинать это менять. Первым порывом было обратиться за советом к Гермионе, но она и так взвалила на себя слишком много, к тому же еще недавно он сам подшучивал над ее преувеличенным беспокойством. А сейчас ему предстояло столкнуться с теми же страхами, с которыми уже несколько месяцев боролась его жена. В довершение, Рон также заметил изменившееся поведение Крукса, и не мог сказать, что перемены ему понравились. Теперь он ощущал себя под неусыпным надзором рыжего монстра, и комфорта в его жизнь это не добавляло. Ему казалось, полунизл прекрасно чувствовал его сомнения, и оттого еще пристальнее наблюдал за ними с дочерью, еще сильнее оберегал Эми. Будто даже не сомневался в провале Уизли. Это было странно и неприятно - постоянно чувствовать, что какое-то четырехлапое никак не решится доверить тебе твоего же ребенка.       Грейнджеры, без преувеличения, обожали малышку, и та отвечала им взаимностью. Внучка была для них такой же долгожданной и желанной, какой когда-то стала их дочь, Гермиона. Их отношение к девочке было трепетным, пропитанным теплотой и нежностью. Не возникало сомнений, что с годами, когда придет время, в их лице Эми обретет мудрых наставников, надежных друзей - людей, которые не осудят, но и не станут безрассудно восхвалять ее промахи только потому, что она - их. Между ними и девочкой уже зарождалось доверие, и Гермиона знала, если потребуется, Эми сможет обратиться к ним за советом и помощью, не опасаясь порицаний, пренебрежения, не страшась разглядеть разочарование в их глазах.       Почти также спокойно и безопасно, как с Грейнджерами, Эми чувствовала себя и с Артуром Уизли. Возможно, будь у Артура больше возможностей проводить время с внучкой, их отношения были бы еще более близкими. Но постоянный безумный ажиотаж, создаваемый другими многочисленными внуками, часто не позволял уделять малышке столько времени, сколько бы хотелось ему самому. Вряд ли у кого-то повернулся бы язык упрекнуть его в том, что Эми он любит больше остальных. Артур любил всех одинаково, но младшая внучка была особенной, и относился он к ней так же по-особенному. Если для другой детворы было достаточно одного лишь его присутствия, поощрения, иногда участия в шалостях, иногда в их сокрытии, то для Эми был важен прежде всего контакт. Девочка не была капризной, но чтобы она охотно шла на руки, улыбалась и узнавала при встрече, нужно было заслужить ее доверие. И Артур не был против, ему самому это нравилось, он делал это не в угоду собственному тщеславию, не потому что должен. Эми нуждалась в нем, нуждалась в понимании и внимании, и он с радостью готов был ей это давать. Порой Гермионе казалось, что таким способом он пытается наверстать то, что упустил со своими детьми. Или же Эми должна была наверстать то, чего были лишены дети Уизли. Безусловно, в их семье все всегда стояли друг за друга горой, все были одинаково горячо любимы. Но Гермиона не была уверена, были ли хоть у кого-то из их огромной семьи по-настоящему близкие, доверительные отношения - между детьми и родителями, между братьями и сестрой. Возможно, что-то подобное было у Молли с Джинни, как с единственной дочерью и самой младшей из детей. Скорее всего такими были супружеские отношения Артура и Молли, но ведь это другое. Иногда Гермиона хотела напрямую поинтересоваться у свекра о причинах особого отношения к Эми, но не решалась - слишком щепетильным был вопрос.       А еще был Крукс. Пожалуй, он не меньше других заслуживал быть упомянутым в списке доверенных лиц Эми. Еще в самом начале его внимание к малышке удивило Гермиону. Молодая мама не переживала о том, что ее любимец может не принять или невзлюбить девочку. Обычно фамильяры не питали сильной привязанности к детям своих волшебников, но настроены по отношению к ним были весьма лояльно. Но не Крукс. С появлением Эми ее полунизл в корне поменял свои привычки - он больше не отлучался из дома по ночам, не приходил ночевать в их с Роном спальню, а его любимое место на залитой солнцем лужайке перед домом почти всегда пустовало. Первое время такое поведение всерьез настораживало Гермиону. Она даже опасалась, что ее кот, подобно некоторым обычным домашним питомцам, может приревновать и причинить Эми вред. Но очень скоро ведьма поняла, что эти перемены спровоцированы не ревностью, завистью или враждой, а совершенно другим чувством. Крукс не просто наблюдал за девочкой, он охранял ее, присматривал за ней днем, оберегал ее сон по ночам. Постепенно их общение стало более обоюдным, взаимным, малышка начала реагировать на своего своего лохматого опекуна, радовалось его появлению, скучала, когда он пропадал из виду, обнимала и целовала в порывах нежности. А однажды Гермиона ненароком подсмотрела, как ее девочка что-то увлеченно лепечет ему на своем пока еще мало понятном детском языке. Когда Эми впервые заговорила, Гермионе приходилось прикладывать немалых усилий, что увлечь ее, уговорить еще раз повторить уже сказанное слово или произнести новое. Но с “Котиком” кроха болтала охотно. По всему выходило, Крукс совсем не ревновал свою ведьму к ее маленькой дочери. Гермиона же иногда шутила, что ей самой впору ревновать их обоих, настолько сильно они сдружились.       Как бы там ни было, Эми окружало достаточно близких, любящий людей, готовых в любой момент поддержать, помочь разобраться в себе, людей, которые не допустят, чтобы она сбилась в пути, разочаровалась в себе, опустила руки. И пусть тревоги Гермионы никуда не делись, она знала, с этой любовью и поддержкой ее малышка не должна повторить ошибок своей матери.