Мы не те, кем кажемся

Работа не ладилась. Гермиона пыталась вникнуть в документ, но строчки плыли перед глазами, слова не складывались в предложения, а смысл прочитанного ускользал до того, как в голове выстраивались логические связи. Стрелки часов неумолимо бежали вперед, но она не продвинулась от задуманного и на треть. А что уже было сделано, придется еще раз пересмотреть позже, в таком состоянии нельзя было слишком доверять себе. Осознав тщетность попыток побороть рассеянность, ведьма сдалась, отложив очередную папку в сторону и уставившись в окно. Прогулка не помогла, взять себя в руки не удалось. И пусть причины, из-за которых она погрязла в унынии утром, казались теперь надуманными, лучше не стало. Мысли Гермионы потекли в непонятном для нее самой направлении, в них снова проник Снейп, но не тот надменный и самоуверенный, что уже через час переступит порог ее кабинета. Почему-то в голове воскрес облик другого человека: изможденного, больного, постаревшего, смертельно уставшего, от которого много лет назад в буквальном смысле зависела ее жизнь. Возможно, мимолетное упоминание Роном Хогвартса сыграло свою роль, затронуло какие-то струны ее души, всколыхнуло память. И теперь она тщетно гнала от себя образы, внезапно ожившие в ее голове после многих лет забвения. Образы, что когда-то преследовали ее в кошмарах, от которых, она надеялась, освободилась навсегда, снова обрели ясность. Тревога и беспричинный, бесконтрольный страх густым промозглым туманом застилали сознание, парализовывали разум. К сожалению, она знала, что происходит, уже испытывала это раньше. Иррациональное чувство, возникающее внезапно и ниоткуда, все попытки отделаться от которого тщетны… Предчувствие. Ощущение близкой, неотвратимой беды не давало ей покоя. Четырнадцать лет назад поражение Волдеморта не принесло Гермионе окрыляющего счастья, не подарило ни с чем не сравнимого восторга и ликования. Первым, что она почувствовала, было облегчение: Гарри был жив, им больше не нужно было скрываться, сражаться, рисковать. Кошмар, в котором они жили последний год, закончился. На смену этому чувству пришла усталость - запредельная, непреодолимая и спасительная. Усталость, которой Гермиона сопротивлялась так долго, которую отрицала, делая вид, что справляется. Теперь, когда необходимость перебарывать себя отпала, ведьма сдалась. В первые секунды ей казалось, что она буквально физически ощущает тяжесть невидимого груза, в мгновение обрушившегося ей на плечи. После поняла - в этом было ее спасение. Истощенние, которое она чувствовала, было многоуровневым, многослойным, обволакивающим. Оно, словно укутывая в плотный кокон, лишило ее способности думать, позволяя образам вокруг проникать в сознание, но не анализировать, не оценивать их, не чувствовать. Волдеморт был повержен, его приспешники спешно покидали поле боя, надеясь скрыться до того, как смятение уляжется, и их настигнет правосудие. Рон, убедившись, что Гермиона в порядке, скрылся где-то в толпе, пытаясь отыскать своих. Она же так и осталась стоять в Большом Зале, на том самом месте, с которого с замирающим сердцем наблюдала решающий поединок битвы. Гермиона озиралась по сторонам на хаос, царивший вокруг нее, и совершенно не знала что делать дальше. Она видела своих сокурсников - раненых, в одежде, перепачканной грязью и кровью - своей собственной и чужой, обнимающихся, рыдающих, смеющихся. Видела тела павших: потери были у обеих сторон - мёртвые пожиратели лежали распростертыми на полу среди авроров, преподавателей, учеников Хогвартса. Видела, как повзрослели те, кто еще вчера были детьми. Как постарели те, кто совсем недавно был полон жизни и сил. Как потускнели глаза тех, кто уже прожил жизнь, и кого, казалось, не сломить. Видела руины Хогвартса, который много лет считала неприступной крепостью, самым безопасным местом на Земле. Видела и не чувствовала ничего. Но она знала, все вокруг нее сейчас - средоточие боли и горя. Знала, что не может и не хочет здесь больше находится, что надо бежать. Внутренний голос в голове ведьмы умолял поскорее уйти, скрыться от кровавого побоища прежде чем схлынет оцепенение, тонким настом сковавшее чувства, едва удерживая разум над пропастью безумия. Подчиняясь, Гермиона шла прочь. Не разбирая дороги и не оглядываясь. Наверное впервые за всю осознанную жизнь она не задумывалась о том, правильно ли поступает, достойно ли ведет себя. Напротив, она понимала, что не правильно и не достойно - в ней нуждаются, ее помощь нужна друзьям, нужна раненым. Но чувство долга на этот раз не напоминало о себе, совесть тоже молчала. Ей просто нечего было предложить, нечем утешить. Самым благородным, из доступного ей, было уйти и пережить этот момент самой, уберечь близких от своей боли, когда та наконец накроет ее с головой. Да ей и не нужен был никто сейчас. Она не искала утешения, не хотела внимания. Слишком долго Гермиона не имела возможности побыть в одиночестве, наедине с собой. Она с детства привыкла залечивать душевные раны в уединении, библиотека и книги были действенным средством чтобы прийти в себя, найти решение, или просто забыться. Но весь прошедший год ей было не до этого. Привычный мир рушился, дорогие сердцу люди уходили из ее жизни, а собственное будущее с каждым днем виделось все мрачнее и туманнее. Не было времени жалеть себя, расслабляться было нельзя. Реальность, в которой они все внезапно оказались, не давала шанса на нерешительность, не прощала несобранности, не терпела сомнений. Из их трио Гермиона осознавала это наиболее ясно. Она видела, как сильно старался Рон - быть хорошим другом, быть полезным. Но принимая решение не возвращаться в Хогвартс на седьмой курс, он вряд ли в полной мере осознавал, какие испытания их ждут. Действительность оказалась куда более жестокой, чем предполагалось. Его срыв в лесу и поспешный, импульсивный уход они все связали с влиянием Крестража. Гермиона не сомневалась, так оно и было, но вместе с тем не могла избавиться от навязчивой мысли о том, что медальон лишь усилил сомнения Рона, подтолкнул к решению, к которому позже он пришел бы и сам. В отличии от них с Гарри, у Рона, как и у всей семьи Уизли, был выбор. Он мог ненавидеть и всей душой презирать уклад, который пытались установить пожиратели во главе с Волдемортом, но для него победа последнего не означала изгнание или смерть. Нельзя было продолжать отрицать, что порой, когда на противоположной чаше весов оказываются жизни близких, не всегда перевешивает совесть, а контраст между белым и черным часто тускнеет. Гермиона допускала, что даже избавившись от влияния Крестража, Рон мог не вернуться. Ей было бы непросто это принять, но и осуждать его она не смела. И все же Рон вернулся. Ее гнев и обида не растворились в воздухе, как по мановению руки, но с первых секунд Гермиона знала, что простит ему все. Он выбрал их, вернулся, когда она уже начала свыкаться с мыслью, что теперь им с Гарри придется рассчитывать только на себя. Радость встречи и примирение подарили ей немного сил и надежды. Но это не меняло того, что негласно она оставалась здесь старшей, голосом разума, той, что должна подбадривать других и не имела права падать духом сама. Гарри держался, старался не терять самообладания и веры в лучшее. Но груз ответственности и горечь утрат подкосили его больше, чем он готов был признать. Сначала Сириус. Он был первым по-настоящему близким человеком, которого Гарри потерял на этой войне, и единственным, кого тот мог назвать семьей. Его смерть была жестоким ударом, но гибель Дамблдора спустя год после этого стала не менее опустошающей и болезненной. Череда событий и потерь, последовавших за этим, не способствовали заживлению и без того свежих ран. Самокопание и чувство вины съедали в нем больше энергии, чем было уместно в их положении. Оставаясь внешне невозмутимым, он все еще мог внушить спокойствие и уверенность кому угодно, но не ей. За напускной бравадой Гермиона угадывала чувство обреченности, едва наметившееся, не сформировавшееся до конца, но беспокоящее ее куда больше легкомысленности Рона. С одной стороны она понимала Гарри - он нашел свой способ справляться с отчаянием. С другой - не могла игнорировать губительность таких настроений для их цели - победы. Она так же понимала причины, почему он ухватился именно за такой способ утешения. Рон был неправ, обвиняя их друга в неспособности понять его чувства и тревоги о семье. Да, Гарри лишился родителей в совсем раннем возрасте, еще до того как мог бы осознать весь трагизм и глубину потери. Родственники, которые были вынуждены принять его в свой дом, не только не пытались стать ему настоящей семьей, но и не упускали возможности упрекнуть, указать насколько он нежеланный гость и обуза для них. До Хогвартса у Гарри не было никого, кто любил бы его или кого бы любил он сам. Но это не озлобило его, не лишило способности испытывать симпатии, отвечать добром на добро и любить. Он любил своих друзей, любил Дамблодра, учителей, всех Уизли, Сириуса… и привязывался к ним больше, чем они к нему. Они были для него всем, в то время как он сам хоть и был им дорог, но оставался одним из многих. Кто-то считал его особенным, избранным, но чем больше он узнавал о себе, о том какой ценой выжил, тем больше убеждался в том, что его заслуги в этом нет. Особенными были его родители, он выжил ценой их жертвы. Гарри был уверен, внимание и слава, которые он получал, должны были принадлежать Джеймсу и Лили Поттер. Но их не было, и все это досталось ему. Сомнительное наследство, которому он был не рад. Он с радостью променял бы его на обычную, спокойную жизнь, но в семье. Непростое детство сделало его восприимчивым и отзывчивым, на добро он отвечал добром вдвойне. Гермионе тяжело было мириться с этой мыслью, но какое-то необъяснимое чувство подсказывало, что гибель ее или Рона, ему пережить будет намного тяжелее, чем им - гибель Гарри. Не потому, что Гарри значил для них меньше. Нет. Каждый из них не задумываясь пожертвовал бы собой ради другого. Только и у нее, и у Рона кроме друзей и Хогвартса, была другая жизнь, другие люди, которых они любили, ради которых жили. Для Гарри Хогвартс и все, что с ним связано, и было всей его жизнью. Он видел много смертей, в некоторых до сих пор себя винил. Как и она, как многие из них, Гарри готов был сражаться до последнего. К чему он не был готов, что отчаянно не хотел признавать, так это то, что впереди их ожидало еще больше потерь. Поэтому все возрастающие шансы не пережить эту войну не слишком заботили его. Ему хотелось верить в лучшее, но полной уверенности в победе не было ни у кого из них. А умереть сражаясь было предпочтительнее той боли и чувству вины, которые бы непременно настигли его, подведи он тех, кто рискнул жизнью, поверив в него. Гермиона считала иначе. Бороться до конца и пасть героем в случае поражения - благородное решение, но этого было недостаточно. Ей было страшно думать о том, что будет, если они не справятся. Она не врала себе, что не боится смерти. Она боялась и хотела жить. Но не собственная судьба страшила ее больше всего. Безумие, творящееся вокруг, поневоле заставляло задумываться, что же будет, если они проиграют. Она сумела обезопасить родителей, вынудив их покинуть Англию. Но что будет с остальными? Можно ли рассчитывать, что господство в МагБритании надолго удовлетворит Волдеморта? Ограничится ли он только волшебным миром? Жизнь магглов не стоила ничего. Он и его Пожиратели убивали ради забавы. Просто потому, что были сильнее. Как скоро для обычных людей не останется ни одного безопасного места? У нее тоже не было уверенности в том, что они справятся. Но она видела шире, мыслила глубже. Будущее, которое ожидало мир в случае их поражения, было чудовищным. Несравнимым с тем, что им уже довелось узнать о жестокости этой войны. В нем злоключения и гибель троих друзей не будут иметь никакого значения, и на фоне куда большей трагедии скорее всего и вовсе останутся незамеченными. И все же Гермиона не спешила озвучивать свои мысли. Незачем бередить Гарри душу, перекладывать гнет своих страхов на него. Все что оставалось - быть рядом, поддерживать друг друга и не позволять эмоциям брать верх над разумом. Теперь, когда все закончилось, Гермиона могла ни о чем не думать. Опустошение, которое она испытывала, не сильно заботило ее. Она сбежала из замка, там справятся и без нее. Она же, если останется, не справится даже с собой. В беспамятстве она шла прочь от недавнего поля боя настолько быстро, на сколько могла. Но самой Гермионе казалось, что она продолжает стоять на месте, в то время как люди и предметы вокруг проносятся мимо нее, словно кружась в безумном водовороте. Голоса и звуки были по-прежнему раздражающе громкими, но достигали ее слуха искаженными, как сквозь толщу воды. Каждый шаг давался тяжело, словно она действительно находилась где-то глубоко под водой и пыталась идти против течения. И только когда все затихло, когда она вдруг осознала, что ее окружает непривычная звенящая тишина, Гермиона начала приходить в себя. Первой мыслью было, что она все же лишилась чувств сразу после битвы, и теперь отчаянно пыталась понять где она и как давно здесь оказалась. Но в следующую секунду сообразила, что стоит на своих ногах и пусть медленно, движется куда-то вперед, в кромешной темноте, на ощупь. Губы рефлекторно шепнули люмос и ведьма сразу же узнала это место. Туннель, ведущий в Визжащую хижину. Должно быть разум действительно подвел ее. Она не знала зачем она здесь, но продолжала двигаться вперед, даже не подумав повернуть назад. Не самое приветливое место, но по крайней мере здесь покой. Пусть мрачно, но ей и не нужен был яркий свет. Упасть лицом вниз на старую, пыльную, покосившуюся от возраста кровать и забыться глубоким сном - вот и все о чем она могла мечтать сейчас. Словно обстоятельства, при которых она несколько часов назад торопилась отсюда в Замок, стерлись из памяти. Но стоило Гермине переступить порог Хижины, ее воспаленное подсознание любезно вытолкнуло на поверхность леденящие душу кадры минувшей ночи. Еще до того как взгляд зацепился за багровую, почти черную лужу крови, растекшейся по полу и уже почти впитавшейся в рассохшиеся доски, ведьма знала что ее ждет. И даже в этот момент еще не поздно было развернуться и бежать. Но что-то толкало ее вперед, заставляло сделать шаг, один, затем еще и еще, поднять голову и встретить застывший, пустой взгляд пронзительно черных глаз. Сердце пропустило удар, но Гермиона не могла заставить себя остановиться. Подойдя к безжизненному телу почти вплотную, она опустилась на колени и, протягивая к профессору руки, уже издала первый судорожный всхлип, когда ее накрыло очередное потрясение. Его ладонь, которую она теперь сжимала в своих руках, горела. Снова переведя взгляд на лицо Снейпа, она, наконец, заметила, что его лоб покрывала испарина. Он был в агонии. Ужас от осознания происходящего развеял остатки оцепенения. Ясность рассудка снова возвращалась к ней. Распотрошив сумку, что до этого болталась у нее на руке, Гермиона принялась один за другим вливать в Снейпа зелья: кровосполняющее, болеутоляющее, тонизирующее, укрепляющий раствор, бадьян, отвар рябины, настойка растопырника… все подряд и все что нашлось. Она боялась, что какие-то зелья могут оказаться несовместимыми, но разбирать их в уме на компоненты и просчитывать как взаимодействуют ингредиенты не было ни времени, ни сил. Оставалось только надеяться, что она против воли не доведет начатое Волдемортом до конца. Покончив с зельями, Гермиона отправила патронусов Помфри, Молли и Макгонагалл - тем кому доверяла, кто, по ее мнению, мог хоть как-то помочь. После, окончательно выбившись из сил, она снова опустилась на пол рядом с профессором, и принялась втирать в его кожу противоожоговую мазь. Понимала, что это глупо и бесполезно, но просто сидеть и ждать сложа руки не могла. Шея и лицо Снейпа пылали еще сильнее, чем руки. Жар его тела буквально обжигал пальцы, когда она отпаивала его целебными снадобьями, пытаясь не дать умереть. Смутно догадываясь, что причина могла быть в близости к месту укуса, ведьма принялась расстегивать пуговицы его сюртука, намереваясь нанести мазь на грудь. Пальцы одеревенели и совсем не слушались, подгоняемая отчаянием и страхом, она с силой тянула края наглухо застегнутого профессорского костюма на себя, превращая его одежду почти в лохмотья. Кое-как справившись, она щедро зачерпнула густую субстанцию обеими руками и продолжила покрывать ею его грудь, которая, как она и предполагала, оказалась такой же невыносимо горячей - настолько, что нанесенная ее мазь буквально таяла от этой температуры, и то ли мгновенно впитывалась, то ли просто испарялась. Сердце Снейпа билось так сильно, что, казалось, она чувствовала, как оно ударяется о грудную клетку прямо под ее руками. Гермиона старалась не думать о том, что своими усилиями только продлевает его страдания. От этого в голову лезли другие, абсолютно нелепые мысли - как кожа может быть такой горячей и такой бледной одновременно? почему она не краснеет и не темнеет? что сделает с ней профессор, когда узнает, что она уничтожила его одежду? можно ли где-то заказать точно такой же сюртук, и если да - не заменит ли Снейп подмену…? Треск аппарации за спиной оборвал этот сумбур в ее голове. Поппи, Минерва и Молли прибыли почти одновременно одна за другой. Серьезность их лиц отчетливо выдавала их опасения за вменяемость Гермионы. Понимая как выглядит со стороны - измазанная в крови, на коленях перед полураздетым распростертым на полу мертвым учителем - она силилась что-то сказать, объяснить, попросить помощи, но во рту пересохло, а горло стянул такой тугой узел, что Гермиона поняла, что не справится. Драгоценные секунды истекали, а она была абсолютно бесполезна и беспомощна, не в силах произнести и слова. Все было зря. И в тот момент, когда она уже готова была перешагнуть за грань и поддаться вновь подступающей истерике, Снейп издал стон. Слабый, едва слышный, но в звенящей тишине Хижины он прозвучал оглушающе громко. Лица женщин исказила гримаса ужаса и осознания. К счастью, они смогли совладать с собой гораздо быстрее Гермионы, и уже спустя мгновение суетились возле Снейпа, оттеснив ее в сторону. Гермиона не сопротивлялась и не пыталась помочь. Она больше не обращала внимания ни на непривычно резкий голос Поппи, ни на странно отстраненную Молли, ни на Макгонагалл, отправляющую кому-то патронусов с указаниями. Перед глазами все будто потускнело, образы стали размытыми, реальность снова ускользала от нее. Совсем скоро все стихло и Гермиона поняла, что осталась в Хижине одна. Собрав последние силы, она с трудом проковыляла на второй этаж и обессиленно рухнула на кровать, в тот же момент погрузившись в темноту. Сознание понемногу возвращалось, и ведьма мысленно удивлялась, как ей удалось восстановиться так быстро. По ощущениям прошло не больше получаса, а чувствовала она себя гораздо лучше. Ноздри щекотал знакомый терпкий аромат трав - еще одна странность. Снейп все это время пролежал внизу, да и запах крови, пока она находилась там рядом с ним, густой, дурманящий, заслонял собой все остальные запахи. Откуда здесь взяться травам? Но все вопросы вылетели из головы, стоило Гермионе открыть глаза. Она обнаружила себя парящей в воздухе и едва не завопила от ужаса, когда в следующий момент увидела Снейпа, стоящего в нескольких шагах с направленной на нее палочкой. Теперь он выглядел гораздо лучше, от него привычно веяло холодом, но взгляд больше не был таким пустым. Весь его облик демонстрировал равнодушие, раздражение и презрение. - Спать на рабочем месте иногда бывает не безопасно. На вашем месте я бы поднял вопрос о добавлении этого пункта в рабочий контракт сотрудников Министерства. Это же как раз ваша специализация. Во всяком случае, в следующий раз не рекомендую снова укладываться на подоконник. Расшиби вы голову, учитывая обстоятельства, вряд ли вам полагалась бы компенсация.