Мы не те, кем кажемся

- Ты выглядишь, как после сражения с Волдемортом. Я бы сказала, даже чуть более осунувшейся, - голос подруги был пропитан сочувствием. - Ты не видела меня после битвы. И сражалась с ним не я, если помнишь, - Гермионе не нужно было смотреться в зеркало, чтобы понять, что замечание, сделанное ей, было абсолютно справедливым. Обычно у нее выходило скрывать свои эмоции, но сегодняшний день не был ни обычным, ни удачным. - Ты поняла о чем я. И вообще-то, я тебя видела. Пусть не вживую, но ваши фотографии долго не сходили со страниц Пророка. Некоторые были сделаны прямо на поле боя. Мне есть с чем сравнивать. - Не напоминай, пожалуйста, - взмолилась ведьма. - Все настолько ужасно? - Мэйбл приобняла подругу, одновременно приветствуя и показывая, что готова выслушать и поддержать. - Нет, - тяжелый вздох выдал, как ведьме не хотелось снова погружаться в анализ прошедшего дня. - Не ужасно. Но и не сказать, что все прошло гладко. Не хочу говорить об этом. Как вы справились сегодня? - Гермиона выдавила из себя улыбку, уводя разговор к более приятным для нее темам. Любопытство подруги она, возможно, удовлетворит в другой раз. - О, все было прекрасно, как и всегда. У тебя идеальная дочь и идеальный кот, - на лице девушки расцвела искренняя улыбка. - Единственным источником дискомфорта была эта твоя старая калоша. Не понимаю, какое проклятие на тебе было, когда ты решилась взять ее на работу. - Мэйбл! - наигранно изумилась ведьма, но не смогла сдержать рвущийся наружу смех. Прямота и полушутливый тон подруги подкупали. Она была единственным человеком, с которым Гермиона могла открыто говорить о своих тревогах, не заботясь о последствиях. Родители не в счет, они всегда поддержат ее, но порой переживали ее огорчения острее ее самой, а расстраивать их не хотелось. - Только не говори мне, что я не права. Я едва сдерживаюсь, когда мы видимся! А случается это крайне редко. Не понимаю, как у тебя хватает терпения. Или это новый вид чар? Заклинание, предостерегающее от убийства заносчивых гувернанток? - Она снова взялась за старое? Упрекала тебя в чем-то? На что-то намекала? - несмотря на беззаботность и веселье в голосе девушки, Гермиона нахмурилась. - Она никогда и не переставала, - Мэйбл безразлично пожала плечами. - Просто иногда ее надменность и чванство становятся менее явными, иногда наоборот. Сегодня она выбрала тактику равнодушного пренебрежения. Меня бы это больше чем устроило, если бы она не проторчала здесь практически до твоего прихода. - Ох, мне кажется это я виновата. Утром, я сказала ей, что не хочу злоупотреблять ее добротой и… - Нельзя злоупотребить тем, чего нет! - фыркнула Мэйбл. - Ты виновата, но только в том, что до сих пор не решила этот вопрос… радикально. - Я почти решилась. Ты же знаешь. Просто это обязательно повлечет за собой реакцию. И пока я еще не чувствую себя готовой противостоять и этому. Но я почти у цели. Почти. - Хорошо, не мне тебя учить. Ты справлялась и не с таким. Уверена, дряхлая старуха тебе точно по зубам. - Можно подумать, я затеваю с ней войну, - рассмеялась Гермиона. - Ты нет. Но злобная старая обиженная ведьма может решить отыграться и попортить тебе жизнь. - Сплетни меня давно не трогают, не думаю, что она способна придумать что-то еще. - Хорошо. Не будем об этой фурии. Есть более важные и достойные темы для обсуждения. Вообще-то, у меня был к тебе разговор… - Мэйбл… - Гермиона вздохнула. Она знала, что подруге нужен совет, но сейчас не была в состоянии даже слушать, не то что думать и подсказывать. - Я знаю, что мы договаривались, но… - Но я вижу, что тебе сейчас не до этого. Ты не дала мне договорить, - девушка улыбнулась понимающей улыбкой, но Гермиона видела, как загорелся и погас огонек в ее глазах. - Я обязательно найду время. Возможно на выходных… - Все в порядке, правда. На самом деле, мне еще есть что доработать. Возможно, так будет даже лучше. Оставшись наедине с дочерью и Круксом, Гермиона испытала облегчение. Странно, ведь она пригласила Мэйбл отчасти ведомая собственными корыстными мотивами, не только желанием помочь. Общество подруги должно было отвлечь, отогнать неприятные мысли, но усталость, эмоциональная истощенность взяли свое. Она впервые подвела Мэйбл, но не чувствовала себя виноватой. Чужое присутствие сейчас внесло бы еще больше смятения в ее и без того растревоженную душу.

***

Мэйбл Пэйтон была младше Гермионы на восемь лет. Война закончилась за несколько месяцев до ее поступления в Хогвартс, и девочке повезло не узнать каким неприветливым, зловещим и жутким может быть это место в неправильных, злых руках. Но хаос и обреченность того времени все равно коснулись хрупкой детской души, оставляя свои мрачные неизгладимые отметины. Новость о возрождении Темного Лорда стала началом краха счастливой семейной жизни Эддингтонов. Идиллию планомерно подтачивали новые, неизведанные ими страхи, недоверие и отчаяние. Союз родителей Мэйбл медленно рушился. Брайан и София Эддингтон, когда-то сумевшие показать волшебному миру, что любовь между магом и неволшебницей - не безрассудство и блажь, перед лицом новых испытаний сломились первыми. За десять лет до начала Второй Магической войны София с восторгом открывала для себя новый мир, принимая его с легкостью, без опасений и предрассудков. Но когда поползли первые слухи о возвращение Того-кого-нельзя-называть, молодой женщине пришлось столкнуться с другой стороной магической жизни, той, которую долгие годы ее мужу удавалось скрывать. Сдержанность и учтивость одних знакомых сменили холодность и презрение, другие - опускали глаза и сторонились при встрече, третьи - выглядели затравленными и испуганными. Правда обрушилась на Софию ледяным градовым дождем, когда делать вид, что все хорошо, стало невыносимо, а объяснения мужа - оскорбляли своей нелепостью. Она не обладала магическим даром, но глупой тоже не была. Осознавать, что мир, с которым она была тесно связана многие годы, которому принадлежала ее дочь, полон варварских традиций и архаичных взглядов было мучительно. Ее сказка оказалась несправедливой и жестокой. Слишком потрясенная свалившейся на нее неприглядной правдой, молодая женщина не пыталась примириться с действительностью и была полна решимости вырваться из окружавшего ее безумия, скрыться, спасти себя и своего ребенка. Брайан Эддингтон с болью и тоской наблюдал метания жены, но перечить не смел. Собственное бессилие и неотвратимость грядущих перемен рождали в нем приступы гнева, направленного на него самого. Он до последнего не верил, что повторение событий почти двадцатилетней давности возможно. Если он сам не был готов к новой реальности, как он мог просить о терпении и понимании Софию? Он так долго оберегал ее от уродливой правды, убедив себя, что действует во благо, тем самым лишая любимую женщину выбора. Теперь пришла пора это признать. До замужества, до рождения Мэйбл София могла выбирать, хочет ли она становится частью этого мира, пусть даже косвенно. Он не дал ей повода для сомнений. И сейчас был вынужден смотреть, как снедаемая страхами, когда-то прекрасная женщина гаснет, увядает у него на глазах, сходя с ума от страха за себя и их дочь. Решение о разводе было болезненным, но не внезапным. Брайан не пытался отговорить свою супругу, в глубине души радуясь, что у нее хватило смелости и твердости сделать этот шаг, иначе в противном случае прошло бы не так много времени, и это решение пришлось бы принимать уже ему. Когда София вознамерилась не только вернуть себе свою фамилию, но и дать ее их ребенку - он тоже не стал возражать. На горизонте уже виднелась катастрофа, в сто крат больше уязвленной мужской гордости, ревности и собственничества. Он не стал настаивать и напоминать, что имя в маггловских документах для волшебников не имело значения. София находила в этом утешение, безрассудно делая вид, будто забыла все, что узнала о волшебном мире за десять лет их брака. Но ее стремление уехать из Британии не было лишено логики. При условии, что он сам ничего не будет знать о новом месте пребывания своей семьи. Скрепя сердце он принял и поддержал этот шаг. Было решено, София и Мэйбл уедут, связь они будут поддерживать изредка, не прибегая к магическим способам связи, просто чтобы знать, что с каждым из них все впорядке. Так Брайан лишился самых дорогих ему людей почти на год. Они вернулись сразу же после падения Темного Лорда, но по настороженности и отстраненности бывшей жены, он понял, причиной тому была лишь тоска дочери - по отцу и по дому. София же навсегда отпустила своё прошлое. И теперь едва теплившиеся надежды на примирение должны были померкнуть и в нем. Но вместе с тем пришло и утешение - они обе были живы, относительно рядом, и смертельная опасность им больше не угрожала. Поступление в Хогвартс для Мэйбл ознаменовалось чередой разочарований. Ему предшествовал непростой год, пропитанный страхом и отчаянием матери. Возвращение в Англию подарило лишь кратковременное счастье, очень скоро родители сообщили ей, что расходятся окончательно. Отъезд в Хогвартс был под угрозой срыва - мать была полна решительности оградить ее от мира, который в одночасье разрушил их жизнь. Упрямство Мэйбл и непреклонность отца вынудили Софию дать согласие, но их отношения с дочерью с тех пор стали охладевать, былая связь постепенно угасала. А место, о котором Мэйбл грезила едва ли не с младенчества, оказалось вовсе не сказочным. Хогвартс был полуразрушен. Начало учебного года из-за восстановительных работ задержали на несколько недель, но даже это не спасло положение. Все что успели отстроить - защитный барьер, Большой Зал, жилые помещения и несколько классов. Ровно столько, сколько считалось достаточным, чтобы вновь начать принимать учеников. Руины и пепелища еще много месяцев напоминали о жутких, совсем недавних трагедиях, о свирепой жестокости, невыносимой боли и невосполнимых утратах. Но не только внешнее убранство Хогвартса удручало девочку. Атмосфера ее нового дома была далека от нормальной. Война, разногласия в семье, в обществе, гнетущее чувство неизвестности внесли свои коррективы в ожидания Мэйбл еще до приезда в школу - она не надеялась на праздник, эйфорию, восторги и даже просто непринужденность. Она понимала, что печаль и тоска какое-то время будут преследовать каждого из обитателей Замка, что место, где гибли люди, где решался исход войны - не может быть оплотом радости и жизнелюбия, но даже в самых смелых своих предположениях, первокурсница не допускала мысли, что чувства вражды, ненависти и недоверия будут главенствующими. Слизеринцы стали изгоями. Извечная вражда змеиного факультета и Гриффиндора после войны разгорелась с новой силой. Рассудительные Рейвенкловцы и добродушные Хаффлпаффцы больше не держали нейтралитет и не взывали к примирению. Неприязнь к Слизерину теперь подпитывали и они. Мэйбл казалось, со временем эмоции улягутся и накал спадет, мудрость и непредвзятость профессоров должна была сгладить острые углы, остудить ярость. Но на деле ее учителя оказались обычными людьми, которые так же как многие с трудом пережили испытания войны и до сих пор пытались совладать с чувствами, примириться с потерями. Кто-то потерял родственника, кто-то - коллегу, кто-то - ученика. Помнить о чувстве долга, о прощении, о милосердии, о том, что дети пожирателей, сидящие перед тобой на уроке, - всего лишь дети - удавалось не каждому. В лучшем случае слизеринцы могли рассчитывать на вежливость, холодность, непредвзятость в оценивании своих знаний. Зачастую же им доставались полунамеки, полуиздевки, раздражительность, пренебрежение. Удушающая атмосфера, царившая на занятиях, во время трапез и даже матчей по квиддичу отравляла воздух. Гостинная собственного факультета не была спасением. И на Гриффиндоре нашлись ученики, чьи родители запятнали себя связью с Пожирателями и Волдемортом. А их сокурсники вовсе не стремились забывать и прощать. Когда-то жизнерадостная и общительная девочка все чаще предпочитала уединение библиотеки, тишину лужайки у озера, безмолвие опушки Запретного леса. Мэйбл не стала отшельницей, но связи со своим факультетом тоже не ощущала. Наблюдая издалека, она подмечала сильные и слабые стороны других учеников, их достоинства и изъяны, не деля на факультеты, не выискивая то, чего нет. К седьмому курсу окончательно окрепла крамольная мысль о том, что факультет не определяет личность, не отмеряет заведомо известный набор достоинств и пороков. Убежденность в несправедливой предвзятости к факультетам к концу обучения переросла в стремление это исправить, избавиться от пелены из штампов и ярлыков, хотя бы в стенах Хогвартса. Одержимая этим желанием, Мэйбл приняла решение остаться в Школе в качестве стажера и ассистента преподавателя. Но разочарования и непреодолимая стена из непонимания погасили пыл девушки. Если с тем, что закостенелый мозг большинства профессоров не был готов воспринимать ее доводы, она могла смириться, то протест и обострившаяся вражда со стороны тех, кого она пыталась защитить и оправдать - застали ее врасплох. В искренности и доброте они усмотрели подвох. На какое-то время Мэйбл погрязла в апатии. Неужели неправильность негласных устоев волновала ее одну? Горячность, свойственная юным натурам, могла зарубить благородные стремления на корню, если бы упрямство девушки не оказалось сильнее. Не в ее правилах было сдаваться при первых трудностях. Когда туман собственной обиды развеялся, ответы на все вопросы отыскались на поверхности. То, что поощрялось, культивировалось десятилетиями, если не столетиями, не изменить в одночасье. Излишнее рвение и напор лишь провоцируют рьяное сопротивление. Те, кто не привык доверять никому, не поверят ей просто оттого, что ей очень этого хочется. Размышляя над тем, что делать дальше, Мэйбл все больше задумывалась об истоках этой вражды. Так она оказалась в Министерстве на должности младшего сотрудника Архива. Всех, кто был знаком с мисс Пэйтон, этот выбор наверняка бы удивил. Скучная, монотонная работа мало соответствовала деятельной, любопытной натуре девушки. Но саму Мэйбл все больше чем устраивало. Такая работа давала ей заработок, возможность углубиться в интересующие ее вопросы, не привлекая к себе внимания и недоуменные взгляды, а главное - она могла совмещать это с учебой в маггловском университете, куда поступила к огромной радости своей матери. Делала она это не из прихоти и не для того, чтобы вновь завоевать расположение Софии, теперь уже Харви, отношения с которой так и оставались прохладными; выбирая факультет психологии, она надеялась найти ответы на волнующие темы - почему люди в ее окружении так боятся перемен и страшатся нового, почему их взгляды так старомодны, а разум давно утратил пластичность, можно ли с этим бороться, и если да, то как? В Министерстве она и познакомилась с Гермионой. Это вышло случайно, Мейбл никогда бы не отважилась заговорить с ней намеренно - Гермиона Грейнджер была для нее чем-то недосягаемым, сродни легенде. Но очень скоро мисс Пэйтон поняла, что ни известность, ни должность не испортили девочку, которая когда-то одна из немногих отважилась бросить вызов Темному Лорду. Их знакомство довольно скоро переросло в дружбу, было странно и почему-то приятно узнавать насколько много общего может быть у недавней школьницы и героини войны - схожие взгляды, проблемы и страхи.

***

Гермиона опустилась на мягкий пол рядом с дочерью, попутно освобождая себе островок пространства от игрушек, хаотично разбросанных по комнате. Их было несчетное множество, волшебных и маггловских, ярких, летающих, поющих и говорящих, но они сиротливо валялись на полу, позабытые своей хозяйкой. Такой беспорядок обычно был результатом стараний многочисленных нянечек, что регулярно появлялись у них дома - миссис Миллз, иногда Джинни, иногда миссис Уизли, а теперь, видимо, и Мэйбл переняла традицию изматывать ее дочь с помощью этих монстров, довольно симпатичных и милых, но зачастую совсем не интересных ее крохе. Одним из немногих исключений был плюшевый единорог - белоснежный, бархатистый на ощупь, серебристый рог которого ярко переливался разноцветным перламутром даже при тусклом освещении и блекнул только тогда, когда малышка отправлялась спать. Эми крепко обнимала игрушку, прижимая ту к груди, в то время как ее внимание целиком овладела книга о магических животных. Существа, изображенные в ней, завораживали и пугали одновременно - они летали, дышали огнем, мчались, обганяя ветер, танцевали под водой… а страницы книги переворачивались сами, словно предугадывая желания хозяйки, едва та решала, что насмотрелась. Гермиона с трудом преодолела желание подхватить Эми на руки, уткнуться головой в кудрявую макушку, вдыхая аромат своей девочки, позволяя нежности и ласке овладеть сознанием, вытесняя гнетущие мысли из головы. Боясь поддаться порыву, Гермиона решила отвлечься бытовыми хлопотами. Рон должен был скоро вернуться, нужно было разогреть ужин, заварить чай. Еще не помешало бы покормить Крукса, но он снова вел себя странно, держался в стороне от нее и Эми, внимательно наблюдал, но отказывался подходить ближе. По-видимому, он снова пребывал в состоянии растерянности и недоверия ко всем - после истории с Роном с ним такое случалось довольно часто. Гермиона медленно передвигалась по кухне, не забывая то и дело поглядывать на дочь, но сама она была словно не здесь. Связных мыслей в голове не осталось, сознание почему-то заполняли обрывки воспоминаний прошедшего дня и более старые, абсолютно не связанные между собой фрагменты давно прошедших лет. В таком состоянии стало полной неожиданностью, когда что-то стремительно врезалось в нее, выбивая чашку из рук, причиняя ощутимую боль. Следом последовал грохот бьющегося стекла и фарфора, лязг металла от падения столовой утвари на пол. Ведьма рефлекторно схватилась за палочку, приняв боевую стойку, и медленно поворачивалась вокруг своей оси, вертя головой из стороны в сторону в поисках источника опасности. Облегчение пришло почти одновременно с новым испугом. Это был Крукс. Это он вихрем пронесся через комнату, попутно смахивая с мебели все, до чего мог дотянуться, едва не сбив с ног и ее саму. Он остановился на расстоянии нескольких метров от ведьмы и теперь, ощетинившись, шипел, словно готовился снова ринуться в атаку. И в подтверждение своих намерений, спустя мгновение полунизл вновь несся в сторону Гермионы. Ошеломленная, они лишь попятилась в сторону, не решаясь применить к своему фамильяру магию. Но Гермиона, казалось, мало интересовала его. Он снова ураганом промчался по комнате, запрыгивая на мебель, смахивая с рабочей поверхности и плиты все, что уцелело после первой схватки. Все еще в шоковом состоянии ведьма пустила в сторону дочери заклинание Щита, лихорадочно прикидывая, как же ей быть с котом, но тот больше не пытался нападать. Он сник, жалобно мяукнул, будто извиняясь, и поджав хвост, быстро засеменил к лестнице, отворачивая морду в сторону, то ли стыдясь, то ли боясь взглянуть на плоды своих стараний. Эми удивленно и с интересом наблюдала за разворачивающейся сценой, но, к счастью, Гермиона не уловила на детском личике и тени испуга. Будто решив, что произошедшее не стоит ее внимания, девочка вновь уткнулась в книгу. Тщетно силясь осознать что только что произошло, Гермиона принялась за уборку. Теперь ее тревоги удвоились, а голову заполонили абсурдные, даже для ее состояния мысли. Она силилась вспомнить можно ли проклясть животных, поддаются ли они обычным чарам или для них существуют другие, изобретенные специально для них; возможно ли, что Крукс был под империо и, если да, нужно ли знать кошачий язык, чтобы отдать ему приказ. Или достаточно знать лишь пару фраз, чтобы приказать ему понимать человеческую речь. Поток этих мыслей оборвался, как только Гермиону осенила другая догадка - что если они не одни в доме и Крукс видел то, что не дано видеть ей? Леденящий душу холод пробежался по телу, паника и отчаяние завледели разумом, лишая способности мыслить, а ноги задрожали от слабости так, что ей пришлось опуститься на пол на колени, чтобы не упасть. Несколько минут ушло у нее на то, чтобы взять себя в руки. Она усилила защитный купол над Эми, проверила охранные чары в доме, на всякий случай убедилась, что посторонних человеческих существ здесь не было. Вернувшись к уборке, она почти ежесекундно напоминала себе не поддаваться страху, то и дело мысленно подгоняя стрелки часов, неспешный ход которых приближал возвращение Рона настолько медленно, что ей казалось, время поворачивалось вспять и часы изменяли свой ход в обратную сторону, стоило ей отвести взгляд. Незримые цепи вокруг ее тела пали, едва она услышала звук открывающейся двери. Никогда еще она не была рада видеть мужа так сильно, никогда раньше не нуждалась в его поддержке, как сейчас. Его крепкие объятия дарили покой. Осознав, что в этот раз в одиночку ей не справиться, она решила сегодня же все рассказать Рону, сразу после ужина. - Терпеть не могу тыквенный суп, - мужчина скривился, усаживаясь за стол. - Блюда из тыквы - самое ужасное воспоминание, связанное с Хогвартсом. Ну, не считая Битвы, конечно. Не понимаю, почему мама продолжает упорно готовить его. Кажется, у нас еще оставался пастуший пирог? - с надеждой в голосе спросил он. - Оставлся, - Гермиона ответила с заминкой, сомневаясь, что ее мужу стоит знать о странностях в поведении Крукса. - Но больше нет. Понимаешь, я… - Уплела полпирога? - издал смешок Рон, неохотно принимаясь за суп. - Или это у миссис Миллз проснулся зверский аппетит? - Не совсем, - неохотно опровергла Гермиона, на долю секунды задумавшись, на сколько низко с ее стороны будет свалить все на старушку. - Это я. То есть не я, не совсем я! - она поспешила исправиться, заметив как в удивлении округлились глаза Рона. - Я разогревала ужин к твоему приходу, обожглась и нечаянно опрокинула все на пол. В общем, спасать там было нечего. А суп, думаю, предназначался Эми, но она тоже не очень любит его, так что… Прости. - Не важно, - отмахнулся Рон. - Суп так суп. Со всяким бывает. А то, что это периодически случается с тобой, совсем не удивительно. - Что ты имеешь ввиду? - в тоне мужа не было обвинительных нот, но то, как просто и небрежно он иногда мог бросить в ее адрес что-то не совсем приятное и даже обидное, всегда задевало Гермиону. Обычно она находила ему оправдания, переводила все в шутку или попросту пропускала мимо ушей, но сегодня она и без этого была на взводе. - Ничего предосудительного и ничего, что можно было бы считать постыдным, - попытался выкрутиться Рон, заметив настороженность жены. - Брось, мы оба знаем, что домашние дела даются тебе не очень хорошо и, судя по всему, не очень-то тебя интересуют. Я с этим смирился и не жалуюсь. Зато ты успешна в другом. Я люблю тебя, а пересоленная или подгоревшая еда все равно лучше, чем ее отсутствие. Да и я знал на что иду, то как мы питались пока скитались по всей стране сложно забыть. Я знал на что шел и готов и дальше самоотверженно терпеть некоторые лишения. - Лишения? - переспросила Гермиона, и по ее тону Рон понял, что шутка не удалась. - Самоотверженно? Я испортила обед несколько раз, признаю. В начале нашей совместной жизни и когда вышла на работу после декрета, когда валилась с ног от усталости, разрываясь между Министерством и домом. А ты до сих пор меня упрекаешь? - В том и дело, что между Министерством и домом, а не наоборот, - проворчал Рон. - Что? - Гермионе очень хотелось бы, чтобы она ослышалась. - Ты всегда знал, что работа важна для меня, и что я никогда не собиралась становиться домохозяйкой навсегда. С каких пор это стало проблемой?! - Ни с каких. Это никогда не было проблемой. Разве что немного, когда на работе надо мной начали подтрунивать, интересуясь, не планирую ли я уйти в декрет вместо тебя. Ну и еще совсем немного до этого, пока за моей спиной то и дело перешептывались, гадая что случиться раньше - ты решишься родить ребенка сама, или придумаешь способ перепоручить это дело мне. Ведь это ты же у нас глава семьи и чертова карьеристка! - Ты… Я… Как ты смеешь?! Ты… Ты позволил другим совать нос в нашу семью? И тебе не нашлось что возразить? - Гермиона задыхалась от негодования. Жгучая обида прожгла тело: как Рон мог допустить подобное, как мог упрекать ее, так просто повторяя то, что плели злые грязные министерские языки. - А разве в этом была необходимость? В случае чего, ты прекрасно можешь постоять за себя. А отрицать очевидное - не бессмысленное ли занятие? Рон не хотел провоцировать ссору, он и сам не понял, зачем ему понадобилось шутить сейчас. Он ясно видел, что Гермиона измотана, видел, как сильно она нуждается в нем. Не нужно было обладать даром прорицания, чтобы предсказать ее реакцию. Но и у него самого день был не из легких. Взваливать на себя еще чьи-то проблемы не хотелось, он эгоистично хотел оттянуть момент, когда ему придется слушать, утешать и подбадривать. Глупо было надеяться, что шутка на грани сарказма сможет разрядить обстановку. Он почувствовал себя мерзавцем, едва начал говорить, ведь Гермиона так редко просила об утешении. Но ее реакция неожиданно для него открыла ящик пандоры - в ответ на ее возмущение, вспомнились собственные обиды, те титанические усилия, что он прикладывал, чтобы быть достойным. Он понимал, что не прав, но чем уязвленнее выглядела Гермиона, чем больше он понимал, что у нее есть на это полное право, тем больше хотелось ужалить еще больнее. А Гермиона отказывалась понимать, как горячие объятия и испорченный ужин превратились в скандал. Их первый семейный скандал за все годы супружеской жизни. У них случались споры, случалось непонимание, но никогда не было ничего настолько грандиозного - на повышенных тонах, с оскорблениями и упреками - преднамеренными, а не оброненными по неосторожности. Ее мозг работал на грани своих возможностей - она едва поспевала улавливать все то, что говорил ей Рон - удивление, обида, гнев, снова удивление, снова обида. Чувства затмевали здравый смысл. Она не могла представить, что когда-нибудь услышит подобное от Рона, ее Рона. Она давно смирилась с тем, что болтали в Министерстве, научилась не замечать едкий шепот и надоедливые взгляды. Но когда это говорит твой муж, это совсем другое. Казалось, что хуже этот вечер уже не будет, Гермиона даже перестала вслушиваться в слова мужа, когда его удивленный голос снова привлек ее внимание. - Куда ты убрала сервиз? Сердце ведьмы упало, затрагивать эту тему сейчас было небезопасно. - Разбился, - Гермиона решила не юлить. - Рон, я все объясню! Крукс просто… - поспешила оправдаться она, заметив, как полыхнули гневом глаза мужа. - Ты разбила свадебный подарок моих родителей?! Не ври, что это сделала твоя мерзкая тварь! За все годы он даже не опрокинул ничего! Ты так часто повторяла, что тебе не нравится этот сервиз, отказываясь пользоваться им, и он столько лет простоял на кухне просто как сувенир, в то время как мы пользовались дерьмом, которое ты притащила из какой-то барахолки. А теперь ты решила и вовсе избавиться от него? - Я не… Рон, я никогда бы так не сделала! И я не тащила посуду из барахолки для того, чтобы подарок твоих родителей пылился в углу! Просто так практичнее, тем более с нашим образом жизни… Это была качественная посуда из… - Гермиона понимала, что говорит чушь, злилась на себя, что оправдывается, на Рона - что он не верит ей, но не могла остановиться. Она чувствовала себя виноватой, хоть и не понимала почему. - Не с нашим, а с твоим образом жизни! Просто признайся, что ты заигралась, Гермиона! Времена Волдеморта давно прошли, никто сейчас не преследует и не презирает магглорожденных! Незачем подчеркивать свое происхождение при любом удобном случае и тащить к нам в дом это уродство! - он сделал неопределенный жест, обводя рукой комнату. - Неужели ты не понимаешь, что сама провоцируешь сплетни вокруг нашей семьи!? Эти шуточки - всего лишь результат твоей дурацкой болтовни о декретах для мужчин у магглов, о том, что ребенка может выносить другая женщина, а не мать. О том, что женщине не обязательно нужен муж, чтобы родить ребенка. Это… Это отвратительно! Меня тошнит от всего этого и я больше не могу спокойно смотреть на то, в какой восторг тебя это приводит! Меня тошнит от этого варварства, которое ты тащишь в нашу жизнь, тошнит от… Неизвестно, что еще успел бы сказать Рон, ведь останавливаться так скоро он не собирался, но их обоих отвлекли тихие всхлипы Эми, все это время сидевшей с ними за столом. Едва слышный плач девочки подействовал отрезвляюще, словно холодный душ. Чувство раскаяния и стыда одолевало Рона, но оно тут же уступило место животному страху, едва он снова взглянул на Гермиону. Ее взгляд испепелял, там не было осуждения, обиды и боли, только ненависть. Не за то что он обидел ее, но за то что посмел испугать их дочь, довести до слез. Так же как и Крукс, Рон поспешил убраться наверх. Остаток вечера прошел в тишине и унынии. Гермиона возилась с Эми, успокаивая ее, пытаясь отвлечь, надеясь, что сцена, которую они устроили с Роном, не отложиться у нее в памяти, не травмирует ее хрупкую, ранимую душу. Эту ночь она провела в детской, трансфигурировав кресло в небольшую кровать. Мысль о том, что ей снова придется увидеться с Роном, тем более лечь с ним в одну постель вызывала брезгливость. Впервые она чувствовала отвращение к человеку, которого знала с детства. А его поступок в лесу Дин, почти полтора десятилетия назад, мерк перед тем, что произошло сегодня. Еще Гермиона не могла решить, как ей быть с фамильяром. Его поведение настораживало, но почему-то Гермиона не чувствовала опасности от Крукса, скорее она исходила извне. Что-то влияло на него, возможно находясь очень близко. Ведьма чувствовала, что краски вокруг нее сгущались. Что-то, чего она боялась, уже начало сбываться.