Vademecum

Восприимчивый хозяин

      Бордовая бахрома бархатного балдахина покачивалась, ударяясь на углах о витые деревянные столбики, соединявшие балдахин с основанием кровати, где лежал высокий матрас, застеленный сатиновым постельным бельем, в котором утопало обнажённое тело Виктора. Его грудь часто поднималась, губы шептали «Fuck me, babe», а глаза осоловевшим взглядом смотрели на Влада — тот стоял возле кровати у одного из столбиков-подпорок, также полностью обнажённый; его бёдра медленно и плавно совершали возвратно-поступательные движения, задавая ритм колебаниям бахромы на балдахине и частоте, с которой доносился с кровати призывный шепот. Спина Влада могла бы служить наглядным пособием для желающих изучить мышечный корсет — на ней были отчетливо видны не только привычные дельты, трапеции и ромбы, но также все виды зубчатых мышц. На широчайшей мышце чуть повыше поясницы розовел, словно знак отличия, участок выступающей рубцовой ткани.       — Если ты закинешь ногу мне на плечо, я... смогу войти под другим углом... и твои ощущения изменятся, — проговорил бархатный голос.       Икроножная мышца Виктора тут же расплющилась о большую мышцу груди его любовника. Рука с императорским перстнем подтянула за угол пухлую белоснежную подушку, подложила её под приподнявшуюся над постелью поясницу и принялась скользить по внешней поверхности светлого бедра; губы, обрамлённые рыжими усами и эспаньолкой, коснулись сначала подъема бледной стопы, а затем — выпирающей справа косточки.       — Милый, я... Я сейчас... — сбивчиво начал Виктор, а его рука с изящно отогнутым мизинцем, сверкая двумя массивными перстнями, стала совершать у него же пониже пояса движения в рваном ритме.       — Если... ты сожмешь мышцы, я... кончу вместе с... Даа...       — Теперь понятно, зачем нам эта роскошная кровать, как в сказке «Принцесса на горошине», — рассмеялся ценитель сказочных кроватей, проходясь салфеткой по своему подкачанному прессу. — Я... так бурно пришёл к финалу, что мне попало даже на щеку.       — Дать тебе ещё салфетку?       — Само высохнет. Мне нравится, как при этом стягивает кожу.       — Судя по бурному финалу, поза тоже пришлась тебе по душе, — салфетка с полупрозрачной латексной пуповиной опустилась на прикроватную тумбочку, а смуглая рука с императорским перстнем дёрнула из коробки рядом ещё один белый лоскут и быстро стерла следы второго финала — не менее бурного.       — Ещё как! И мне очень понравилось контролировать и твой финал тоже, — с улыбкой отозвался контролер и точным движением отправил скомканный белый шарик на вторую тумбочку, где стояла хрустальная ваза с большим букетом лиловых роз. — А ещё я никогда не думал, что получать в подарок цветы мне понравится не меньше, чем дарить их самому. А ты любишь цветы, Влад?       — Кустовые гвоздики.       — Какого цвета?       — Цвет не имеет значения — я люблю их за красоту и аромат. Мне не нравятся разве что революционно красные.       — Я запомню. Гвоздики, между прочим, считаются цветами Зевса.       — А что они означают на языке цветов? — Влад забрался на высокую кровать, улегся рядом со знатоком цветочной символики, тесно прижимаясь к его телу сзади, и стал поглаживать пальцами светлое плечо.       — Это как раз зависит от цвета, милый. Белые говорят «Имей ко мне доверие» и означают невинность. Пестрые означают фразу «Я живу только для тебя», а нелюбимые тобою красные — «Твоя нерешительность причиняет мне муки», пурпурные — символизируют непостоянство.       — А розовые?       — Супружескую верность, — светлая рука с двумя перстнями поймала смуглую и прижалась к ее ладони своей.       — Надо же... Я недавно читал книгу — там розовые кустовые гвоздики фигурировали в сцене адюльтера.       — Возможно, автор намеренно добавил эту деталь, чтобы поиронизировать... А что за книга? — десять пальцев соединились, повторяя очертания друг с друга, словно в зеркале.       — «Казанское зазеркалье». Она ещё не опубликована — я читал рукопись.       — Это ведь те самые знаменитые мемуары полковника Возрожденцева?       — Да.       — А ты читал полный или сокращённый вариант?       — Я даже не знал, что их два.       — Говорят, вдова Возрожденцева сократила текст. Из ревности, — пальцы бледной руки сомкнулись на смуглой в замОк.       — Не знаю, kochanie. Мне рукопись передал отец. Их с Возрожденцевым связывала многолетняя дружба и тот перед смертью успел переслать ему текст книги.       — Тогда ты, вероятно, читал полную версию. У тебя... не осталось экземпляра?       — В библиотеке в «Ол Сизонс» — но не в шкафу, а в ящике стола. Можешь забирать и читать. Всë моё — твое.       — Спасибо, милый, — бледная рука развернула смуглую, поднесла её к бледно-розовым губам, а те несколько раз коснулись костяшек. — Повезло твоему отцу — это уже второй его друг, о котором ты упоминаешь...       — Витенька, ты все еще тоскуешь по своему Роме, который оказался бисексуалом и пытался подбивать к тебе клинья?       — Никак не могу смириться с потерей, — отозвался Витя. — Мы с Ромкой не так уж часто общались, но мысль, что у меня есть друг, как-то поддерживала. У меня с детства мало друзей — тяжело схожусь с людьми.       — Возможно, твоя потребность в общении ниже, чем у среднестатистического человека.       Собеседник тяжело вздохнул:       — Может быть…       — Витенька, друзья — дело наживное... И ты всегда можешь рассчитывать в плане дружеского общения на меня.       Витя повернулся и провёл рукой с перстнями по коротко стриженому затылку потенциального друга:       — Это... очень мило, любимый. Спасибо...       Смуглая рука обхватила светлое тело за талию, а губы, обрамлённые усами и эспаньолкой, припали к пухлым бледно-розовым губам — и объятья, и поцелуй едва ли можно было назвать дружескими. Когда смуглая рука скользнула вниз и прихватила одну из белоснежных ягодиц, а рыжие волосы на лобке соприкоснулись с такими же светлыми, телефон на тумбочке у подножия хрустальной вазы издал громкую вибрацию, словно сигнализируя о явном превышении дружеских полномочий.       — Не возражаешь, если я отвлекусь на телефон? — спросил Витя. — Из института должны были прислать расписание моих занятий, а из издательства — эскизы новой обложки.       — Давай. Я тоже гляну сообщения.       Две руки почти синхронно потянулись к тумбочкам у противоположных краёв широкой кровати. Два телефона взлетели над полированными поверхностями, а затем зависли над центром огромного ложа.       — А эскизы — для обложки «Шёлковой плети»? — поинтересовался Влад, проводя пальцем по экрану.       — Нет — для переиздания повести под моим настоящим именем. Договор на публикацию «Плети» я буду подписывать только завтра. И чтобы сделать пропуск в издательство, мне нужен будет паспорт... А он, по-моему, так и остался после нашей регистрации у тебя.       — Да, во внутреннем кармане фрака.       — Ты позволишь мне взять его?       — Можешь даже не спрашивать. Фрак в гардеробной. Сегодня, кстати, должны были привезти последнюю партию нашей одежды и шкаф с парфюмерией.       — Это очень хорошая новость... — бледная рука, сверкнув перстнями, тоже провела по экрану смартфона, а светлые брови удивлённо поднялись вверх. — Представляешь, мне пришла новостная рассылка от Би-Би-Си, а в ней статья... про меня. Называется «Любовник графа Дракулы». Явно аллюзия к «Любовнику леди Чаттерлей» Лоуренса...       — И что там в этой статье, kochanie?       — В лиде написано, что автор раскрывает инкогнито нового фаворита русского принцепса... Милый, а откуда взялось прозвище «граф Дракула»? Дело в имени?       — В имени и в моей привычке оставлять... следы на шее. Пробегись по содержанию статьи, друг мой. Если там будет что-то оскорбительное, мы примем меры.       — Сейчас... Вот они как раз пишут про vulgar hickeys...       — “Валга” — это “вульгарный”?       — Да, милый.       — Ты… тоже считаешь, что это вульгарно? — Влад провел пальцами по фиолетовой метке на белоснежной Витиной шее у самой ключицы.       — Нет. Я уже как-то говорил, что мне нравится этот знак принадлежности. С тех пор моё отношение не поменялось... — Витя погладил пальцами руку Влада, продолжая скользить взглядом по строчкам на экране. — Надо же, они в курсе даже про псевдоним, под которым впервые увидела свет моя повесть...       — Ну, это не такая уж тайна — договор-то заключали на твоё настоящее имя.       — Но там был пункт о неразглашении. Выходит, в «Памятнике» не отличаются щепетильностью в этих вопросах...       — Их базу данных могли взломать et voilà.       — Думаешь, сотрудники Би-Би-Си действуют такими методами?       — Все журналисты одинаковые. Считают, что сенсация оправдывает любые средства. Кто... автор статьи?       — Сейчас... — палец, украшенный массивным перстнем с вставкой из желтоватого камня, несколько раз провёл по экрану, — Пэрис Питерсон.       — Старый знакомый... Их штатный специалист по нашей стране, — рука с императорским перстнем потрогала рыжую эспаньолку. — Там есть что-нибудь про пикет ЖТР на Красной площади?       — Вроде нет. Сейчас ещё посмотрю концовку... Нет, там только про Алека, которого я подвинул — Виктор изобразил двумя пальцами кавычки. — И этот Пэрис знает, что ты спас Алека пять лет назад из лап петроградского ростовщика по имени... Саймон Коган.       — Его зовут Семён. Точнее, Шимон...       — Они вечно делают ошибки в транслитерации иностранных имен... Но откуда им известно про Алека?       — У Питерсона связи в МИ-6 и большая сеть своих информаторов, в том числе в Петрограде. И в данном случае нам это на руку, так как косвенно подтверждает, что Ваня никому не рассказал про пикет. А это означает, что Алфеев оказался на Красной площади либо по собственной инициативе, либо и впрямь случайно.       — Я вижу связь, но не улавливаю логики твоих рассуждений, милый.       — Здесь имеется контекст, друг мой, — Влад щелкнул пальцами. — Ваня пиарит только те протестные инициативы, которые были организованы с его ведома. Если кто-то действует по собственному почину, поддержки от Корзуна он не получит.       — Иван не любит конкуренцию?       — Скорее, любит всë контролировать.       — И зачем же он тогда приезжал на инаугурацию?       — Посмотреть на любовника графа Дракулы, — Влад, положив телефон себе на грудь, изобразил пальцами обеих рук кавычки. — Если помнишь, он едва не забыл попросить меня пощадить Алфеева, хотя выставлял заботу о его безопасности поводом для своего визита.       — И, получается, девушки из ЖТР не связаны с эсэрами...       — Верно, друг мой. И раз Иван никому не рассказал про пикет, мы по-прежнему полностью контролируем информацию, которую получает о нем общественность.       — Но в новостях не было ни слова о нем.       — В новостях — нет, а в соцсетях... — Влад с довольной улыбкой взял в руки телефон и несколько раз дотронулся до экрана. — Пройди по ссылке.       На экране по соседству открылось видео, в котором какой-то человек на фоне освещенного софитами собора с большими разноцветными луковицами-главами поднимал над головой пылающий факел. Подпись под видео, опубликованном в аккаунте @podolsky, гласила «Сегодня над Красной площадью запылал факел свободы, поднятый к небу за равноправие женщин» и сопровождалась хештэгами на русском и английском.       — Любопытно. Всё выглядит так, словно она была на Красной площади одна и пришла туда, чтобы зажечь факел...       — Смахивает на радикалку?       — Очень.       — Именно этого я и добивался, — Влад снова щелкнул пальцами. — Одинокая бунтарка решила бороться за равноправие женщин огнем и мечом.       — А чей это аккаунт, милый — Лёни или Вали?       — Лёни.       — А подпись и хештэг «факел свободы» он сам придумал?       — Подпись сочинял я. Хештэг придумала наша Брунгильда.       — Вы с ней... хорошо постарались... И какова же реакция общественности?       — Нажми на этот хештэг.       — Всего три публикации...       — Взгляни, что там пишут.       — Какая-то феминистка пишет, что бороться за права женщин должны женщины, а не мужчины. Похоже, она не разобрала, какого пола наша... эта Яна. А тут — охотник и автор книги «Утиные истории» Анатолий Фролов снял ответное видео... Писатель-охотник — прямо Тургенев какой-то!       Из динамика донеслось покашливание, а затем — старческий голос, который принялся вещать тем тоном, каким вещают с трибуны на митинге: «Я записываю это видео... чтобы осудить ролик, на котором... мужеподобная девица зажигает факел возле собора... Молодёжь... потеряла всякий стыд — накурятся и давай буянить. И нет бы сидели у себя по дворам, так им подавай Палатинский холм! Что они затеют в следующий раз — подожгут собор? В моё время молодёжь так себя не вела. Это... ещё один аргумент в пользу того... что нужно запретить свободную продажу марихуаны в аптеках... За-пре-тить!»       — Этот Тургенев решил использовать инцидент для продвижения своей повестки. А третий пост от какой-то девочки... Fuck...       — Что такое?       — Помяни Подольского, он и появится... Валя закончил отрабатывать контакты Касина. Хочет сообщить о результатах.       — Не сообщить, а доложить.       — Я выйду к нему?       — Он здесь? — брови Влада взлетели вверх, а в голосе послышалось недовольство. — Витенька, ты вызывал его?       — Нет, милый, я его не вызывал, но, раз уж он приехал, я хочу послушать, что он скажет, — Витя слез с кровати, натянул трусы и джинсы, накинул рубашку и принялся застёгивать пуговицы. Дремавший на лежанке у окна пёс дёрнул ухом и поднял голову, но, поймав пристальный взгляд голубых глаз хозяина, опустил морду на плюшевую обивку и снова прикрыл веки.       — Витенька, сегодня 9-е число, — раздраженно проговорил с кровати бархатный голос. — Мы договаривались, что проведем выходные без посторонних. Ты и так каждый день пропадал по утрам в библиотеке.       — Милый, нам угрожает эпидемия...       — Витенька, ты обещал мне, — с нажимом произнес Влад, а его рука с императорским перстнем сжала угол той самой подушки, которая до этого пострадала от поясничного прессинга.       — Но ведь...       — Что? — в бархатном голосе зазвучал металл.       — Любимый, я не давал обещаний, а лишь согласился на твоё предложение. Я понимаю твоё раздражение, мне тоже хотелось бы провести последний выходной без посторонних. Но я боюсь упустить драгоценное время. Поэтому я хотел бы пообщаться с Валей. Обещаю уложиться в двадцать минут и рассчитываю на твоё понимание, — бледно-розовые губы склонились над заушëнной подушкой и коснулись смуглой щеки.       — Ладно, — рука с перстнем отпустила белоснежную пленницу, — но через двадцать минут я жду тебя обратно. И теперь, Виктор Александрович — ты мне обещал.       — Буду через двадцать, милый, — с улыбкой отозвался Витя.       — Валентин, у нас есть пятнадцать минут, — сказал Виктор, усаживаясь за большой письменный стол и собирая вместе листы бумаги, исписанные каллиграфическим почерком.       — Боюсь, уложиться с моим докладом в пятнадцать минут невозможно — дело крайне серьёзное, — ответил Валентин и положил на стол пачку листов, которую принёс с собой.       — Придётся сделать невозможное, — рука с перстнями указала на соседний стул и Валентин, поддернув штанины серых брюк, опустился на велюровую обивку.       Невозможное стало возможным ровно через семь минут; к листам, исписанным каллиграфическим почерком, добавились листы с распечатанными на принтере таблицами, а двое чудотворцев продолжили разговор.       — Если вирусу требуется три дня на разгон, а Касин заразился в день своего отъезда из Чехии, то по пути домой он ещё не был опасен для окружающих, — задумчиво проговорил Виктор.       — Верно. Но если он заразился раньше, то и его секретарь, и водитель, и стюард в самолёте вполне могли подцепить от него вирус.       — При условии, что оказались восприимчивыми хозяевами, которые имеют низкую сопротивляемость в силу возраста, иммунных проблем или других факторов.       — Вы хорошо разобрались в вопросе, Виктор Александрович.       — Это не от хорошей жизни... — Виктор вздохнул и переложил на стопку книг толстый том с серебристой надписью «И.И. Конкин “Современная эпидемиология”». — Оказалось, что у нас почти нет эпидемиологов. Единственный специалист, которого мне пока удалось отыскать, проживает в Казани и согласился выйти на связь по конфколу только 13-го. Лететь к нам он отказывается наотрез: боится заразиться в аэропорту, его факторы риска — мужской пол, возраст 60+ и диабет...       — Кстати, у стюарда, который контактировал с Касиным, как раз на третий день после предполагаемого заражения снова был рейс в Чехию, а ещё через два дня — обратно в Третий Рим.       — Как некстати... Нужно запросить у авиакомпании сведения обо всех пассажирах, которые летели его рейсами.       — Сделаем.       — И если завтра тест Касина окажется положительным, всех контактировавших с ним в любом случае сажаем на двухнедельный домашний карантин, а дальше — выявляем их контакты и тоже сажаем. И так — пока не доберемся до тех, у кого заветные три дня с момента потенциального инфицирования ещё не прошли. Их тоже сажаем — на случай, если они таки заразились.       — Жёсткий вы человек, Виктор Александрович — так и норовите кого-нибудь посадить, — Валентин улыбнулся и дотронулся кончиками пальцев до своих губ, словно спохватившись, что сказал лишнее.       — Судя по опыту других стран, это единственный эффективный метод борьбы с распространением любого вируса, который передается воздушно-капельным путём, — отозвался Виктор Александрович, проигнорировав шутку собеседника. — Ни средства индивидуальной защиты, ни социальная дистанция, ни санитарная обработка не дают таких хороших результатов. А вакцины у нас пока нет.       — Это верно. А у вас... что-то на лице, — Валентин, не дожидаясь реакции, протянул руку и счистил подушечками пальцев присохшие светлые чешуйки с тут же порозовевшей щеки собеседника. — Какая у вас нежная кожа — реагирует на малейшее прикосновение...       — Высокая чувствительность... — смущённо отозвался Виктор, тоже провёл по своей щеке пальцами, а затем поспешно застегнул две верхние пуговицы на рубашке. — Мне... пора, Валентин.       — Виктор Александрович, вы можете называть меня «Валя» и обращаться на «ты».       — Тогда и ты обращайся ко мне без отчества и на «ты», — Виктор поднялся со стула.       — Договорились, — Валя тоже встал и протянул собеседнику руку, а когда рука с перстнями ответила на рукопожатие, сжал ее обеим. — Спасибо, что уделил время в выходной день. Дело крайне серьезное и не терпит отлагательств.       Когда благодарный посетитель покинул комнату, хозяин дома задумчиво потер средним пальцем переносицу, взглянул на настенные часы между полок с книгами — они показывали половину четвёртого — перевёл взгляд на подоконник, где стоял горшок с цветущей розовым пеларгонией и картина в раме под бликующим стеклом, переложил прозрачный файл с листом бумаги, на котором крупными буквами было напечатано «Договор конкубината», со стола в ящик и прошагал босыми ногами по выложенному ёлочкой паркету в коридор. Там он повернул направо и, сделав меньше десяти шагов по ковру, остановился перед светлой деревянной дверью и толкнул её внутрь. Просторная выдержанная в светлых тонах комната была залита рассеянным светом от большого окна, завешенного в несколько слоёв светлой тюлью. В полностью зеркальной левой стене отражалась правая — на ней были закреплены на разной высоте штанги, заполненные вешалками с одеждой. Виктор пробежал глазами по ровным рядам разноцветных пиджаков, а потом перевёл взгляд на штангу с рубашками у окна, где в торце присоседился угольно-черный пиджак с длинными узкими фалдами, укрывавший собой белоснежную сорочку с воротником-стойкой. Босые ноги прошагали по ковру, рука с двумя перстнями потянулась к левому борту фрака с торчащим из кармана белым треугольником, но в последний момент поднялась к золоченому крючку и, сняв его со штанги, перебросила длиннохвостого красавца с его нежной напарницей через предплечье, а босые ноги направились обратно к двери. Покинуть гардеробную с первого раза им, однако, не удалось — узкий стеклянный шкаф притянул их, словно магнитом, рука с перстнями снова потянулась вперёд и, потянув за круглую кованую ручку, обнажила иконостас бутыльков разного цвета и формы. На средней полке у самого края возвышался плоский флакон из рифленого матового стекла с серебристым цилиндрическим колпачком и зеркальной табличкой с гравировкой «Tom Ford Grey Vetiver», рядом, словно конвоир, стоял массивный бутылек из темного стекла с угольно-чёрной квадратной крышкой. Фрак был перекинут на плечо, а ловко обезглавленный плоский флакон взлетел над светло-пепельными волосами и распылил в воздухе порцию ароматической влаги. Голубые глаза закрылись, грудь под шёлковой рубашкой поднялась, а бледно-розовые губы прошептали на выдохе «Jesus fucking Christ, I missed you so much».       — Вот я и вернулся, любимый, — сказал Виктор, заходя обратно в спальню.       — Ровно через двадцать минут, — отозвался любимый и щелкнул пальцами. — Раздевайся и залезай ко мне.       — Ты не мог бы сначала достать из кармана фрака мой паспорт. Я... не решился залезть туда сам — это всë-таки личное пространство.       — Мой тактичный мальчик, — две голые ноги свесились с кровати, куда подплыли вешалка с чёрным двухвостым одеянием и чёрная собачья морда — ее обладатель не переставая вилял обрубком купированного хвоста. — Держи, kochanie. Ха-ха-ха, Гарсон, перестань — щекотно... Тебе... поставили туда штамп о заключении конкубината. Мне — тоже. Для меня это было необязательно, но я решил, что так будет справедливо. Видишь, штампы идентичные, только фамилии и инициалы разные, — объяснил Влад, а его собеседник, державший в руке вешалку с фраком, посмотрел в паспорта и вздохнул. — Я знаю, что тебе всë это не по душе, но это временно. В понедельник я переговорю с юристами и председателем Госсовета и мы найдём способ изменить законодательство... А вот — штамп о моём разводе с женой и пустая страница с надписью «Дети». Оба экземпляра нашего договора о конкубинате я оставил в библиотеке.       — Я уже нашел их и положил в ящик стола.       — Да бросай ты этот фрак на кресло!       — Помнется...       — Степан всë равно будет отдавать его в чистку — я умудрился за полдня поставить пятно на рукаве.       Запятнанный красавец повис на обтянутой тёмно-зелёным велюром спинке кресла, джинсы, рубашка и трусы Виктора приземлились на мягком сиденье кресла, а их обнажённый владелец — на кровати.       — Как же у тебя тут тепло! Я что-то замёрз босой в библиотеке...       — Прижимайся крепче... Витенька, а как ты там сидел все эти дни? Мëрз и молчал?       — Меня... грел Гарсон, — чёрное ухо на лежанке у окна дернулось. — Он ложился под столом и позволял мне касаться ступнями его спины.       — Я распоряжусь, чтобы там постелили ковёр, — рука с императорским перстнем взяла смартфон.       — Спасибо, милый. А можно ещё?...       — Kochanie, тебе можно всë. Я ведь говорил, что ты хозяин наравне со мной.       — Я... хотел бы повесить на стену в библиотеке свою репродукцию Врубеля.       — Я сейчас скажу Степану — он всë сделает. Где вешать?       — Но я могу сам...       — Витенька, тут такие стены, которые, наверное, возьмёт только перфоратор, — Влад постучал костяшками пальцев по стене над прикроватной тумбочкой.       — Я могу привезти его из своей квартиры — я сам делал там ремонт и у меня остались инструменты.       — Неужели тебе хочется возиться со всеми этими сверлами и дюбелями?       — А с чем там возиться, милый? Работы на семь минут. Наметил керном точку, надел на сверло ограничитель, просверлил дырку, загнал в неё дюбель, вкрутил шуруп. Всë. Репродукция не тяжелая — для неё будет достаточно дюбеля размером полтора сантиметра, — длиннопалая рука показала двумя пальцами длину. — Электропроводка по ГОСТу должна проходить глубже, я точно её не задену.       — Ты так про это рассказываешь, что мне сразу захотелось посмотреть на тебя за работой.       — Я могу заняться этим в выходные или вечером в будний день, когда мы оба будем дома. Fuck...       — Что такое?       — Вечером и в выходные нельзя шуметь — соседи...       — Витенька, из соседей у нас тут только бюсты императоров в коридоре.       Витя рассмеялся:       — Я никак не привыкну...       — Привози свой перфоратор и можешь сверлить всë что хочешь хоть каждый день.       — Ой... А ведь любые изменения, наверное, нужно согласовывать — это же памятник архитектуры...       — Считай, что я всë тебе согласовал.       — Милый, боюсь, это не в твоей власти. Нужно посоветоваться с искусствоведами и...       — Витенька, не драматизируй. От одной дырки глубиной полтора сантиметра дворец не развалится. Тем более в этой части здания уже сто раз всë заново штукатурили. Историческую ценность представляет главный зал, где сейчас идёт реставрация, а также лепнина и скульптуры.       — Это другой разговор.       — А как прошёл твой разговор с Валей?       — Быстро и конструктивно.       — А теперь скажи мне, kochanie, — начал Влад, плотнее прижимая Виктора к себе, — что бы ты упустил, если бы ваш разговор состоялся не сегодня, а завтра?       — Наверное, ничего. Результат теста Касина мы всë равно узнАем только завтра...       — Вот. Но Валя наверняка убеждал тебя, что дело не терпит отлагательств.       — Да... — удивленно отозвался Виктор. — Я подумал, что он беспокоится из-за эпидемии так же, как и я...       — Он любит получать указания заранее и всякий раз преувеличивает важность любого порученного ему задания.       — Подчеркивает этим свою исключительность?       Влад кивнул и коснулся губами порозовевшей Витиной щеки.       — И почему ты не сказал мне об этом сразу?       — А ты бы поверил, что я тебя не обманываю?       — Да... — ответил Витя с почти вопросительной интонацией.       — Ты лукавишь, друг мой. Ты бы решил, что я вру, так как хочу, чтобы ты остался здесь со мной.       — Прости... Я зря тебя не послушался.       — Можешь не извиняться, kochanie. Я провел эти двадцать минут с пользой для тела.       — Делал идеомоторную тренировку?       Влад снова кивнул с довольным видом.       — И даже в душ успел сходить, — он кивнул в сторону правой стены комнаты, где едва можно было различить выкрашенную в тон дверь.       — И... какие же мышцы ты качал?       — Мышцы пресса. Вот эти... Пощупай. И вот эти, косые. Чувствуешь, какие упругие. Ха-ха-ха! Нет, там мышц нет...       — Но тут очень упруго, очень... Признавайся, тоже качал? — пухлые розовые губы улыбнулись и коснулись смуглой щеки.       — Этот орган я качаю только вместе с тобой.       — Двусмысленно звучит.       — Каламбур был намеренный.       — Сразу хочется...       — Покачать или покачаться? — со смехом уточнил острослов.       — Выбрать сложно… — пухлые губы Вити снова растянулись в улыбке.       — Ладно: какие группы мышц ты хотел бы нагрузить?       — Я подумал, что лицевые... были незаслуженно обойдены сегодня вниманием, — мечтательно сказал недотренировавшийся спортсмен, проводя пальцами по Владовой груди, — А если ты повернешься на бок... думаю, твои ощущения тоже будут немного отличаться от привычных... — добавил он и забрался под одеяло с головой.       Тренировка лицевых мышц быстро подошла к концу, после чего рука с императорским перстнем обеспечила фаллосу вынырнувшего из-под одеяла спортсмена мануальную стимуляцию. Слаженная работа в тандеме оказалась востребована и для тренировки Гарсона, когда спустя несколько часов двое его хозяев в свете фонаря среди припорошенных снегом деревьев, не произнося ни слова, по очереди бросали псу палку.       — Всë же собака-телепат — это удобно, — сказал Влад.       — А кто-то считает иначе? — отозвался Виктор.       — Лера. Всë пытается своего Елика приучить к вербальным командам, но он... — рука без перчатки размахнулась и, сверкнув перстнем, отправила палку на несколько десятков метров вперед, туда же, взглянув на лицо хозяина, помчался пёс, — ...слушается через раз.       — А что ее не устраивает в ментальных?       — Говорит, что это странно выглядит. И что не каждый может командовать мысленно, и поэтому Елик подчиняется не всем. Маман, например, так и не смогла найти к нему подход.       — А Елик поехал с Лерой к ней?       — Да. У него психологическая травма и он плохо переносит разлуку с ней. Когда этой осенью ей пришлось срочно ехать в командировку в Петроград, он даже отказывался от еды.       — Бедняга... А как сама Тати? Ты разговаривал с ней после?… — рука Виктора в кожаной перчатке взяла палку из клыкастой пасти, размахнулась и точным движением метнула ее в сугроб под огромным деревом.       — Нет. Она злится на меня за то, что я общаюсь с отцом. Говорит, что я поддерживаю предателя. И Лере запрещает рассказывать мне о её самочувствии.       — Хочешь, я напишу ей? У неё есть вотсап?       — И вотсап, и телеграм. Было бы хорошо, если бы ты написал — может, она немного оттает. Я пришлю тебе её контакты... А ты уже видел памятник Жуковскому?       — Ещё нет.       — Пристегни Гарсона — обойдем комплекс снаружи и войдем через главные ворота — оттуда вечером красивый вид на центральное здание.       Два мужских и один собачий силуэт прошли мимо кряжистого ствола, из-за которого появились ещё два чёрных мужских силуэта и направились вслед за троицей на расстоянии десяти метров, а две другие чёрные фигуры, стоявшие на плохо освещённой части хорошо почищенной от снега асфальтированной дорожки, медленно двинулись вперёд — также соблюдая дистанцию.       — Милый, а охрана должна сопровождать тебя повсюду? — спросил Виктор, поглаживая по голове Гарсона.       — Да. И не только меня.       — Хочешь сказать, эти люди в чёрном и за мной теперь будут таскаться?       — А ты думал, я оставлю тебя без защиты?       — От кого меня защищать, милый?       — От завистников, от обожателей.       — Но меня никто не знает...       — Про тебя пишут на Би-би-си, kochanie, а у нас — еще и показывают по всем телеканалам. СМИ как коршуны, а ты теперь практически рок-звезда.       — А зачем... защищать от обожателей, Влад? — поинтересовалась квази-рок-звезда и переложила из одной руки в другую свободно провисающий поводок.       Собеседник усмехнулся:       — Екатерина Великая как-то остановилась в нашем дворце и решила отпустить свиту и караул. Ей захотелось остаться под охраной своего народа, — Влад изобразил пальцами обеих рук кавычки, а двое шедших впереди охранников встали в проходе возле бесшумно разъехавшихся в стороны решетчатых створок ворот, словно лакеи. — Приказ императрицы был исполнен. Народ стал стекаться из окрестных мест посмотреть на государыню. Люди ломились в эти самые ворота и пытались штурмовать стены и башни... Чуть не началась давка. В итоге, охране пришлось вернуться и разгонять их, чтобы они не поубивали друг друга и не нанесли ущерб резиденции…       — Рассказ о проявлении народной любви напоминает сцену из фильма про зомби, — слушатель поежился, а рассказчик развёл руками.       Впереди, на фоне тёмного неба, возвышалось подсвеченное оранжевыми огнями здание дворца под большим куполом, который поддерживал барабан со стрельчатыми арками и увенчивал шпиль с едва шевелившимся на ветру флагом. Над фасадом зияли глазницами окон напоминавшие скворечники мезонины.       — В каком году это произошло?       — В конце восемнадцатого века. Точнее не помню.       — По-твоему, с тех пор ничего не изменилось?       — Люди остались прежними, друг мой.       — Я не согласен, Влад. С тех пор у нас отменили рабство — это не могло не сказаться на самоощущении людей и как следствие — на степени их цивилизованности.       — И эти освобождённые цивилизованные люди в конце девятнадцатого века устроили Ходынку. Как раз тут неподалёку. Почти полторы тысячи человек погибло в давке и девятьсот получили увечья. И из-за чего? Из-за бесплатного продуктового набора, завернутого в платок.       Двое собеседников и собака подошли к большой конусообразной ёлке, украшенной электрическими гирляндами — лампочки напоминали тонкие белые свечи.       — Когда люди систематически не доедают, любой продуктовый набор приобретает для них особую ценность… — Задумчиво проговорил Виктор.       — У меня есть другой ответ, — возразил Влад.       — Какой?       — Это были не люди.       — А кто же?       — Толпа, kochanie.       — А толпа — это не люди?       — Толпа — особое социальное явление — люди в ней превращаются в серую массу, которая неспособна рассуждать здраво. Неспособна рассуждать в принципе.       — Милый, это какая-то дегуманизация... — Рука в кожаной перчатке коснулась большого шара, с ветки прямо на любопытный собачий нос просыпался снег и был немедленно сброшен на землю с громким фырканьем.       — Так и есть: становясь частью толпы, человек теряет индивидуальность и... человеческий облик.       — И что дальше? Оправдание Кровавого Воскресенья? Раз толпа — не люди, по ней можно открывать огонь «на поражение»? — рука в перчатке намотала на вторую руку в перчатке поводок.       — Витенька, не драматизируй — убийства я не оправдывал. Я лишь объяснял, почему считаю охрану необходимой мерой.       — А вдруг вся эта охрана как раз и провоцирует людей? Может, надо быть к ним ближе...       — Екатерина попыталась, — снова усмехнулся Влад.       — Её попытка произошла в условиях жесткого классового неравенства, которое до этого продолжалось веками. Люди были озлоблены...       — Витенька, они не хотели свергать её — они жаждали с ней пообщаться.       — Думаю, они хотели пожаловаться на творящуюся вокруг несправедливость в надежде, что она вмешается и облегчит их участь. И в то время они ещё были готовы просить — а не требовать, угрожая факелами и вилами.       — Если я повторю эксперимент Екатерины сейчас, уверяю тебя, мы получим тот же самый результат, — рука с перстнем потрогала цоколь негоревшей лампочки и та засияла.       — И это означает, что неравенство сохраняется.       — Потому что людям нравится такое положение дел, — с нажимом в голосе сказал Влад. — Они не хотят брать на себя ответственность. Хотят оставаться детьми, за которых решения принимают родители. Рабство отменили, спектр возможностей расширили, но люди не желают пользоваться этими благами. Вот, к примеру, аспирантура. Любой студент после окончания вуза имеет возможность поступить в аспирантуру. Ты — воспользовался этой возможностью и защитил диссертацию. Как думаешь, сколько выпускников, по статистике, поступает так же, как ты?       — Процентов десять-пятнадцать.       — Ты почти угадал — тринадцать. Что же мешает остальным углублённо заняться тем или иным предметом?       — Наука — непростое дело. Тут нужна усидчивость, дисциплинированность... Это не для всех.       — Вот, — Влад назидательно поднял вверх палец с императорским перстнем, — не для всех. И так — во всём. Я уже говорил тебе в день нашего знакомства, что эгалитаризм — иллюзия. Это призрак, который заманивает в пропасть...       — Да, я помню: ты веришь в элитаризм, — отозвался собеседник, выделяя голосом слог “ли” в последнем слове.       — Потому что власть, друг мой, должна принадлежать лучшим... Как тебе вид на дворец?       — Эффектно. Но в нём есть что-то зловещее. Хотя, возможно, это моё воображение. Я прочитал, что в 30-е годы XIX века тут располагался холерный карантин.       — Я не знал об этом. Но я не удивлён. Как резиденцию дворец использовали редко и то и дело переоборудовали для других нужд даже в царские времена. А уж после революции — и подавно. Например, для той же Академии Воздушного флота имени Жуковского, — Влад указал на большой бюст на массивном гранитном основании.       — Почему академию назвали в честь Жуковского? И почему этот Жуковский больше похож на Льва Толстого? Fuck... Это другой Жуковский. Я-то подумал про наставника Пушкина и автора «Светланы», а это — Николай Егорович.       — Этот Жуковский летал не с музами, а с самолетами. Отец русской авиации. А как звали наставника Пушкина?       — Василий Андреевич.       — Это ведь он автор фразы «Победителю-ученику от побежденного учителя»?       — Да. Он написал ее на своем портрете и подарил его Пушкину, когда тот закончил «Руслана и Людмилу». И Жуковского не смутило, что великий ученик позволил себе пародировать в своей поэме его балладу «Двенадцать спящих дев».       — Великодушный человек. Мой учитель оставил мне совсем другой подарок... И от него даже избавиться нельзя.       — Почему?       — Потому что он на теле, — усмехнулся Влад.       — Твой шрам на спине?       Влад кивнул в ответ.       — Вы с учителем... боролись? — осторожно уточнил Виктор.       — Нет. Я… проявил непочтение, он меня наказал.       — Он... порезал тебя?...       — Прижег раскалённым железным прутом.       — Боже, милый, это какое-то изуверство... Тебе, наверное, было очень больно, — Виктор сочувственно погладил собеседника по плечу.       — Приятного было мало.       — Что ты натворил, что он так жестоко тебя наказал?       — Он дал мне задание, я отказался его выполнять. Я должен был прижечь этим прутом спину другого ученика, моего друга.       — Зачем?       — Тоже в наказание. Мы с ним нарушили несколько правил школы... Поскольку мой друг был старше, телесное наказание полагалось именно ему.       — А тебе — должно было достаться моральное...       — В итоге, мне досталось и телесное, и моральное, а мой друг не пострадал вовсе, — с досадой в голосе проговорил Влад.       — Он тебе не сопереживал?       Влад покачал головой:       — Он сказал, что шрамы украшают мужчину. И что сам не отказался бы от такого.       — Не оценил твой благородный порыв защитить его...       Влад развёл руками:       — Мы с ним всë время соперничали за внимание учителя. Каждый стремился доказать, что он лучше.       — Сколько вам было лет?       — Мне — семнадцать, другу — девятнадцать.       — Значит, этот шрам с тобой уже двадцать шесть лет. А почему ты его не удалишь?       — Врачи говорят, что с моим фототипом на коже все равно останется светлый след.       — У тебя третий фототип?       — Четвертый.       — Средиземноморский. Загар хорошо ложится... — С завистью сказал Витя.       — Я бы согласился иметь более светлую кожу, лишь бы избавиться от этой метки на теле. И от воспоминаний о её получении. Я сильно обжёгся тогда... Не столько физически, сколько морально — они оба отвергли меня, — добавил Влад с горечью.       — Любимый, я... к сожалению, не могу стереть тяжёлые воспоминания, но след на теле... Это ведь тоже ткань — рубцовая... Хочешь, я уберу твой шрам?       — Хочу. Но не хочу, чтобы ты тратил на это силы — тем более перед началом рабочей недели. Я носил его четверть века — могу ещё немного подождать.       — Я обещаю нормально ужинать — завтра и в выходные, — со смехом отозвался целитель, — так что к первому полноценному рабочему дню мои силы будут восстановлены.       — Уверен?       — Да, милый.       — Тогда убирай его к чёрту, kochanie.       — Расстегивай дубленку. И рубашку, — скомандовал Виктор, снимая правую перчатку. — Мне нужно обнять тебя под одеждой, иначе я не достану, а исцелять левой я пока не приноровился...       Отличавшаяся меньшей целительской сноровкой левая рука перехватила из правой поводок, а правая — нырнула под рубашку к расхристанному пациенту, прижимая его грудью к металлической змейке на куртке с отложным меховым воротником.       — Какой же у тебя рельеф — что спереди, что сзади... Так, вот, нащупал... Ну что, скажем шраму «Прощай!»... Vade retro!       — Что бы я без тебя делал, Виктор Александрович?       — Ходил бы дальше с меткой от учителя, милый... Но на этот раз я... хочу взять с тебя за исцеление плату.       — Дам всë, чего ты желаешь и о чем просишь, — с улыбкой проговорил Влад.       — Сначала отпусти охрану. Мы ведь и так уже на закрытой территории, — Виктор отстегнул поводок от широкого ошейника Гарсона, а Влад дал знак рукой одному из чёрных мужских силуэтов и тот исчез, прихватив с собой троих товарищей.       — Так чего же ты хочешь за сотворенное чудо, чудо моё экстрасенсорное? — улыбаясь, спросил исцеленный.       — Как насчёт поцелуя? — корыстолюбец притянул должника к себе и кивнул в сторону каменного бюста. — На глазах у отца русской авиации…