Разговоры с тенями

На острове Ясиори — всегда дожди пеленой, и черные мокрые скалы становятся убежищем для преступников и монстров. Подплывешь ближе — и все равно с трудом различишь у самого берега корабль со спущенными парусами. У Бэй Доу глаз зоркий. Она то и дело задумчиво поглядывает на остров и едва заметно усмехается. — Это корабль Фатуи, — говорит она наконец. — Надо бы оставить кого последить за ними, пока мы не сообщим обо всем на Ватацуми. Казуха встречается с ней взглядом и едва заметно кивает. Моряки нужны на корабле, самураи — там, где звенят клинки. Спать приходится на скалистых выступах, прикрываясь еловыми ветками от дождя и чужого глаза. Казуха к такому уже давно привык. Только время, кажется, лишь замедляется с каждым его вздохом. Каждый день к кораблю приводят пару человек. Казухе они кажутся смутно знакомыми — когда он был на Ватацуми, видел некоторых из них в деревеньке у водопада. Агенты приводят людей строго по часам — утром и вечером — завязывают им глаза и отдают странные свертки на выходе. Казуха думает, что большего уже и не узнает. А потом появляются новые вопросы. На корабль Фатуи поднимается мужчина средних лет. Держится он уверенно, но шагает неспешно и прихрамывает на одну ногу — Казуха вспоминает его и не верит своим глазам. В мужчине он узнает Изаму, одного из солдат Сангономии: в прошлом сражении он повредил ногу, и с тех пор ему не позволяли держать в руках меч. Изаму поднимается на борт и исчезает в темноте трюма — вот только, в отличие от остальных, не выходит ни через час, ни через два. На острове Ясиори — всегда дожди пеленой, и потому Казуха определяет время интуитивно, полагаясь исключительно на ощущения и голос ветра. Изаму сходит с корабля ближе к вечеру — измученный, сжимающий в руках все тот же сверток, что и люди до него. Отчего-то Казухе кажется, что теперь он не прихрамывает так сильно. Бэй Доу говорила оставаться на острове до тех пор, пока за ним не вертнется она сама или кто-то другой из команды — но Казуха чувствует, что вот-вот упустит нечто важное. Поэтому он осторожно выбирается из укрытия, морщится от липнущей к телу одежды и, держась на небольшом расстоянии, идет за Изаму и парой агентов. Изаму водят кругами, отвлекают разговорами — Казуха отчетливо слышит смех одного из агентов и обрывок какой-то шутки. Наконец они оставляют Изаму на берегу, у станции волнохода, и растворяются в воздухе. Казуха выжидает для верности еще пару минут, но ничего не меняется. Тогда он все-таки решает вмешаться. — Зачем ты ходил туда? — спрашивает напрямую, когда Изаму его еще не видит. Изаму вздрагивает от неожиданности — Казуха ничуть не удивлен — резко оборачивается и пытается казаться таким же суровым, как при их первой встрече. Хмурит брови, чуть задирает голову — но полученный сверток прячет за спиной. Казуха складывает на груди руки и повторяет вопрос: — Что ты делал на корабле Фатуи? Изаму тяжело вздыхает и отводит взгляд. — Так она уже знает, — его голос дрожит, словно ему только что подписали приговор. — Но ты пойми меня... я был рожден воином, я не могу без меча в руке! Лучше умереть, зная, что победа близка, чем проиграть и выжить! Я не хочу прятаться за спиной Ее Превосходительства! Казуха невольно цыкает. — И чем же тебе помогут Фатуи? Дадут в руки меч и убьют прежде, чем ты успеешь замахнуться? — Господин Казуха, ты ведь не из тех, кто будет судить о людях по слухам, — Изаму качает головой. — Неужели ты думаешь, что с Фатуи нельзя договориться? Казуха на миг прикрывает глаза и вздыхает. Конечно, не ему судить других за связь с Фатуи — в конце концов, его родственной душой был Предвестник, да и сам Казуха всего пару недель назад обращался за помощью к Синьоре. Но если чему-то жизнь его и научила, так это осторожности. В путешествиях с Томо им не раз приходилось обходить стороной большие исследовательские лагеря Фатуи. Некоторые из них сотрудничали с Трикомиссией и помогали отлавливать беглецов с глазами бога. А еще была Люмин, не спавшая всю их дорогу до Инадзумы — в одну из таких ночей она рассказала ему о своих столкновениях с Фатуи; о Тарталье, напавшем на нее в Золотой палате, и о Синьоре, силой отобравшей у Барбатоса гнозис. Казуха так и не смог признаться в ответ, что ему самому Синьора, вроде как, помогла. Да и Тарталью, полностью оплатившего похороны неизвестного ему архонта, было немного жаль. — Так чем Фатуи помогли вам? — повторяет вопрос Казуха. Глаза Изаму начинают бегать — кажется, неосведомленность Казухи придает ему уверенности. — Все, что я могу сказать, — наконец проговаривает он, — это что господин Предвестник совсем не умеет готовить! Ладно, хорошо. Казуха готов признать, что к такому он был не готов. — Не умеет… готовить? — повторяет он и про себя пытается вспомнить хоть один похожий шифр. — Совсем не умеет! — кивает очевидно обрадовавшийся Изаму. — Я полдня пытался научить его варить унаги тядзуке, и все бесполезно! На кухне закончились все запасы угря! Да, точно — я лишил Фатуи припасов! — Зачем Предвестнику варить унаги тядзуке? — все еще пытается понять Кадзуха. — А я откуда знаю? Он и без того на меня смотрел так, словно я с его корабля живым не сойду! — Изаму посмеивается. — Не отпускал меня, пока не приготовил хоть что-то съедобное — это ж сколько времени! У меня пятилетняя дочка быстрее кухню освоила — а он, словно проклятый, не может ни рыбу нарезать, ни воду вскипятить! Для него готовка — такое же необъяснимое мастерство, как для нас изготовление глаз порчи! Неудивительно, что он их раздает за... Изаму сбивается с мысли, понимая, что проговорился, смотрит напуганно. Сейчас, под дождем, он кажется непривычно уязвимым и маленьким. — Глаз Порчи, значит, — хмыкает Казуха и кивает самому себе. — Хорошо. А теперь скажи, кто из Предвестников проиграл битву унаги тядзуке. Изаму переминается с ноги на ногу. — Я не знаю его имени, — говорит. — Все остальные называли его просто господином Предвестником. Но он не очень высокий, на вид примерно вашего возраста… И тоже инадзумец, кажется. Одежды тоже на здешний манер. — Я понял, — Казуха вздыхает. — А теперь слушай: ты вернешься на Ватацуми, к своей жене и дочери, а затем не забудешь найти Бэй Доу и рассказать ей все о своих проступках. Я не задержусь на Ясиори надолго, так что даже не надейся, что сможешь все замолчать. Изаму коротко кивает и сдавленно благодарит. Волноход спускается на воду, и Казуха некоторое время провожает его взглядом — просто потому, что не может заставить себя шагнуть назад. Там, на корабле Фатуи, — Скарамуш. Его родственная душа, которой тяжело дается даже унаги тядзуке. Мысль эта отчего-то очень теплая. Она сворачивается в груди пушистым клубком, греет — и даже непрекращающийся дождь Ясиори уже не кажется таким промозглым. Впервые за столько лет Казуха узнает о Скарамуше что-то живое, скрытое от чужих глаз — что-то намного более ценное, чем пара строк в газете или даже слова Синьоры. На мгновение Казуха чувствует себя по-настоящему счастливым. А потом на его плечо ложится чужая рука. Времени думать не остается. Потоком ветра Казуха сбивает с ног подкравшегося к нему агента Фатуи и маленьким смерчем придавливает его к земле. Этого мгновения хватает, чтобы вырвать из чужих рук клинки и отбросить их как можно дальше в море — волны у Ясиори всегда высокие, и потому оружие можно считать навсегда потерянным. В обезвреженном агенте Казуха узнает одного из двух провожатых Изаму и едва сдерживает злость. Выходит, вместо того, чтобы сразу же вернуться на корабль, агенты затаились где-то поблизости. Как только Казуха ступил на берег, один из них бросился доложить обо всем Предвестнику, а другой выждал некоторое время и, подгадав момент, попытался напасть. Первый агент уже должен быть у корабля. Казуха срывается с места, не раздумывая ни секунды — если сейчас он не поговорит со Скарамушем, то следующего раза может и не быть. В голове отчего-то звучит сердитый голос Бэй Доу, приговаривающий, что Фатуи очень легко спугнуть. Если они захотят, то могут и за день раствориться в воздухе. Казуха очень не хочет это проверять. Бежать по Ясиори тяжело — за время плавания Казуха немного отвык от неровных инадзумских троп. Над головой возвышаются кости давно убитого бога, а из-за дождя из-под ног выскальзывает почва — все вокруг кажется враждебным и зловещим. Когда остается совсем немного, Казуха невольно начинает держаться деревьев. Сердце колотится не то от усталости, не то от страха. Он с трудом заставляет себя остановиться, глубоко вздыхает и осторожно выглядывает из-за дерева. Казуха совсем близко, но его не видят. Фатуи перетаскивают ящики с чем-то тяжелым — в свете молний Казуха узнает десятки и сотни глаз порчи. Движутся Фатуи быстро: лишь появляются на трапе — и тотчас же исчезают между скалами. Одна из зеркальных дев неожиданно останавливается на полпути, словно споткнувшись обо что-то в воздухе. Ящик тут же выхватывают у нее из рук, а сама она со всхлипом хватается за голову и отбрасывает в сторону что-то светящееся. Тогда Казуха понимает, почему Фатуи передвигаются так быстро — на песок падает точно такой же глаз порчи, что и в ящиках. — Шевелитесь! — произносит чей-то раздраженный голос. — Все, что не успеем переправить до рассвета, придется подорвать вместе с кораблем! Казуха думает, что рассвет на Ясиори — явление быстротечное и незаметное. Только тучи становятся слегка серее, чем в ночи. А затем вновь осторожно выглядывает из-за дерева — и невольно отступает на шаг. Среди своих людей Скарамуш держится горделиво, но напряжен, как струна — Казуха узнает его, потому что на газетном снимке он был совсем такой же. Только теперь он не прячет лицо под полями шляпы, и... взгляд у него тоже знакомый. Лицо Скарамуша — обманчиво спокойное, словно вырезанное из камня. Но Казуха уже видел, как на таком же лице безразличие сменяется яростью — тогда пальцы его обжигались о погасший глаз бога, а тело жалили маленькие молнии, оставшиеся после мусо-но хитотачи. Неожиданно раздается треск поломанной ветки — Казуха перестает дышать, когда понимает, что это он сам сделал еще один шаг назад. Полы чужой вуали чуть раздувает ветром. Скарамуш оборачивается медленно, словно бы хочет подчеркнуть свое недовольство — и Казуха с трудом выдерживает его взгляд. Весь этот путь был проделан для того, чтобы глазами его родственной души оказались глаза убийцы его друга — его собственной несостоявшейся убийцы. Вместо того, чтобы выйти вперед и наконец поговорить, Казуха срывается в темноту — мечтает исчезнуть среди крючковатых теней и раствориться под дождем, но только не возвращаться. Останавливается он у уступа скалы и неожиданно для себя понимает, что никто за ним и не гонится — спрашивает себя, правда ли Скарамуш смотрел на него. Садится на мокрую землю, обнимает колени руками и чувствует, как вместо холодного ужаса к горлу подкрадывается вина. Казуха задирает рукав — буквы на запястье все те же, выведены аккуратно и узнаваемо. Скарамуш. «Береги его», — вторит голосом Райден Сёгун. В голове крутятся бессильные, бессмысленные вопросы. Когда Казуха закрывает глаза, ему впервые за много лет снится кошмар. Капли холодного дождя словно разрывают ткань, протыкают его кожу, подобно иглам. Казуха стоит коленями в грязи и дрожит от холода — место кажется ему знакомым до боли, до жгущих глаза слез. Чья-то тень останавливается над ним, и Казухе даже не нужно поднимать взгляд — он узнает это тяжелое присутствие. В этот раз ветер совсем молчит, и Казуха остается наедине с застывшей в воздухе грозой. Скарамуш возносит над ним меч, и голос его звенит, как сталь наточенного клинка. — Я убью тебя, — говорит он, — если ты лжешь, и на твоей руке нет моего имени. Казуха поспешно затягивает вверх рукав и сдавленно всхлипывает. На запястье — ни одной аккуратно выведенной буквы. Но Скарамуш этого словно не замечает. — Прости, — выдавливает из себя Казуха. — Сбегать было так глупо… Я же столько тебя искал... Решившись, поднимает голову. Но Скарамуш смотрит на него холодным, пустым взглядом — таким же, какой был у Райден Сёгун. И когда Казуха просыпается, рассвет уже сменяется днем. Он устало бредет в сторону берега, не зная, что хочет там найти и что будет делать, если найдет — но там его ждут только обломки подорванного корабля. Еще через несколько дней он вновь встретится с этим взглядом и даже сумеет выдержать его — отобьет мусо-но хитотачи клинком, а не именем на руке — вот только будет уже слишком поздно. Его последняя надежда, что все еще можно исправить, останется тлеть в Теншукаку горсткой пепла.