Разговоры с тенями

— Для каждого неизменно наступает день, когда он может избавится от своего бремени. И когда бремя исчезает, мы вольны следовать за ветром как нам заблагорассудится. Казуха чувствует, что слова легко срываются с его губ. Люмин смотрит на него с неким подозрением — словно бы знает больше, чем может сказать — но в ответ лишь кивает и коротко прощается. Все вокруг знают больше, чем говорят — ветер доверчиво нашептывает это Казухе, зовет за собой на площадь, где выставлены портреты Пятерых Касэн. Празднование вот-вот достигнет своего пика: Альбедо, приглашенный из Мондштадта художник, торжественно снимет белое покрывало со своего последнего холста, где написан портрет Куронуси — и под тем именем будет скрываться преступник, уничтоживший Райден Гокадэн. Казуха и правда нисколько не зол. Лишь немного расстроен, что от него утаивают нечто важное. — Образ Куронуси является самым глубоким и необычным из Пяти Касэн, — проговаривает Альбедо, когда все собираются на площади. — Поэтому я хочу, чтобы каждый сам представил себе, как тот должен выглядеть. Он открывает холст, а на нем- ...ничего нет. Казуха не зол, но обижен — потому что накануне Альбедо долго разговаривал с главой клана Камисато, искал какие-то старые фотографии и спрашивал в инадзумских лавочках об особенной туши для холста. Толпа постепенно расходится. На мгновение Казухе кажется, что он сейчас сорвется — схватит кого-нибудь за рукав и будет спрашивать, спрашивать до тех пор, пока не получит ответ. Должно быть, это мелькает у него во взгляде — потому что когда Казуха невольно останавливает его на перешептывающихся Венти и Гудзи Яэ, они, словно почувствовав, замолкают. Казуха может поклясться, что на лице Гудзи Яэ на миг появляется поистине лисий прищур. Она слегка прикрывает рукой улыбку и кивает на прощание Венти — тот вдруг решительно уходит в сторону от веселящейся толпы. Какая-то часть Казухи хочет сбежать, раствориться в воздухе еще до того, как Венти сделает еще хоть один шаг навстречу — но всего за мгновение тот оказывается рядом, подхватывает под руку и уводит их поближе к воде. — Давно я не видел таких фестивалей в Инадзуме! — бодро проговаривает он и с веселостью оборачивается на Казуху. — Правда, не думал, что здесь меня ждут не только сакэ и сямисен, но и семейные тайны... Казуха, пытаясь натянуть на себя ту же беззаботность, медленно кивает. Венти, кажется, замечает его неискренность. — Как ты?.. — спрашивает он. — Сам не знаю, — отвечает Казуха. — Я всегда считал, что мастерство моей семьи исчезло из-за череды неправильных решений, и мне сложно принять, что за всем стоит один единственный человек. Куникудзуши... кем бы он ни был. Никогда не слышал этого имени. — Это не имя, — задумчиво проговаривает Венти. — Это послание: я-уничтожу-твою-страну. Что-то подсказывает мне, что госпожа архонт знала обо всем с самого начала, но по какой-то причине позволила правде утонуть во времени. Между Райден Гокадэн, величайшей гордостью своей страны, и неким «Куникудзуши» она выбрала последнего. Казуха не сдерживает вздох. — Вопросов становится только больше, — говорит он. — Не знаю, смог бы я поверить во все это, если бы Аято просто в один день подкинул мне письмо моего прадеда. Венти хихикает. — Подкинуть письмо было бы недостаточно, — говорит он. — В таком случае ему бы пришлось еще и самому в нужный момент материализоваться в твоей комнате. Представь, как он стоит за твоей спиной и повторяет: «Тебе придется признать, что так все и было...» Казуха смеется в ответ: — О нет, я бы не простил ему такое издевательство! Мимо, распевая песни на незнакомом языке, проходит веселая компания. Они словно нарочно держатся подальше от празднества, но то и дело бросают на ярмарку любопытные взгляды. Лица их кажутся смутно знакомыми — будто бы Казуха их уже где-то видел. Например, в исследовательском лагере Фатуи на севере. — И что теперь? — спрашивает Венти. — Моя жизнь останется прежней, — отвечает Казуха. — Райден Гокадэн исчезли с лица земли задолго до моего рождения, и даже если этот «Куникудзуши» еще жив, — он запинается, пытаясь разогнать взволнованные мысли, — я не собираюсь мстить. — И все же? — Венти останавливается перед ним. Казуха вздыхает: — И все же мне кажется, что за всей этой историей кроется нечто большее... Я будто бы единственный еще ничего не понял. Улыбка Венти вдруг становится шире, и он чуть склоняет голову набок. Ветра поют вокруг него что-то незамысловатое, веселое. — Ты ведь и сам не рассказал нам всего до конца, Казуха, — бросает словно невзначай. — Неужели думаешь, та вещь случайно оказалась среди конфискованных у твоей семьи предметов? Казуха смущается от этих слов — совсем немного. Отвечает: — Это ни о чем не говорит. На Фатуи работает много людей. — Еще как говорит! — Венти деловито качает головой. — Там ведь была брошь? Покажи мне ее! Казуха едва заметно хмурится в ответ, задумывается на несколько мгновений. Отчего-то Венти внушает ему доверие — возможно, своей участливостью или бесконечной болтовней. Ветра рядом с ним всегда приветливые, теплые — словно бы Венти хочет обнять весь мир. Наверное, потому Казуха и решается — словно бы из пустоты достает найденную брошь, протягивает. Слегка сжимает губы, как когда-то делала его мать. — Это не просто какая-то солдатская нашивка, — проговаривает Венти. — Брошь серебряная, и камни такие добывают только в Снежной. Да и добиться такой формы, чтобы брошь в точности повторяла эмблему Фатуи, очень сложно и дорого. — Ее могли просто подкинуть, — срывается с языка. Венти качает головой. — Нет. Таких на весь Тейват всего одиннадцать: по одной на каждого Предвестника. На важных собраниях их накалывают поверх меховых накидок — напротив сердца, образно запирая его. Это подчеркивает, что в своих решениях Фатуи руководствуются разумом. Казуха не находится с ответом. Венти возвращает ему брошь, и теперь она отчего-то кажется колючей, словно кусочек льда в первый день зимы. Молчание царит несколько долгих мгновений. — Но зачем ему оставлять брошь среди моих вещей? — почти шепчет Казуха. — Это какой-то знак? Синьора… успела передать, что я ищу его?.. Венти чуть поводит плечами. — Не думаю, что он сделал это намеренно, — он усмехается, но усмешку его трогает горечь. — А Синьора... кто знает, успела ли она встретиться с ним. Говорили, что с корабля она направилась сразу в Теншукаку, а в Теншукаку… надеюсь, обрела покой. Казуха невольно думает, что такой человек, как Синьора, едва ли обретет покой после смерти. Обернется горящим мотыльком, будет рваться сквозь ветра и метели до тех пор, пока те не изорвут ей крылья. После мусо-но хитотачи покой обрести невозможно. Даже тем, кого молния пощадила. — Тогда я ничего уже не понимаю, — вздыхает Казуха, проводя подушечками пальцев по знакомому узору броши. Венти вдруг припечатывает: — Кое-кто проговорился мне, что в конфискованных у тебя вещах копались не одну ночь. Очевидно, что он пытался что-то найти. А брошь уронил случайно. Быть может, для тебя она окажется важнее. — Он искал письмо? — Возможно, — Венти пожимает плечами. Казуха невольно обнимает себя руками. Даже сейчас, когда половина действий Скарамуша отражается в той же «Паровой птице» и других известных газетах, гнаться за ним — все равно, что пытаться ухватиться за тень. — Знаешь, Мико позвала меня лишь для того, чтобы по старой дружбе попрекнуть за истинно мондштадскую любовь к хорошему саке, — вдруг говорит Венти. — Но я не мог не приехать, зная, что двое из моих дорогих ветров так печально разминутся. Казуха ежится от внезапной прохлады и переводит на него взгляд. В свете заходящего солнца Венти вдруг начинает выглядеть совсем иначе. Отчего-то вдруг кажется, что глаза его видят насквозь, а слова отзываются бурями на далеких землях. Ветра заговаривают рядом с ним по-другому, поют на каких-то незнакомых — мертвых? — языках. И только выражение лица у Венти остается прежним: легкая веселость мешается с задумчивостью. — Я редко говорю о таких вещах открыто, — продолжает Венти, — Но тебе предстоит разрешить загадку пострашнее, чем пустой холст с пятым из Касэн. Поэтому скажи мне: хотел ли Куронуси, чтобы его забыли? — Куронуси? — эхом повторяет Казуха, и в сознании проскальзывают одна за другой сотня бессвязных мыслей. — Он хотел, чтобы исчезли его преступления. Не больше. И совсем не подумал, что сотрет еще и свои стихи. Венти медленно кивает в ответ: — Отказ от своего прошлого — самый бесчестный и бессмысленный побег, — говорит он. — Прошлое цепями сковывает по горлу, душит; запирает тебя в одиночестве, внушает, что никто не примет тебя таким, какой ты есть. Со всеми грехами и промахами. Если ты боишься встретить людей из своего прошлого — значит, боишься самого себя. От себя не сбежать. В такой жизни нет места свободе. Казуха вдруг начинает понимать, к чему идет этот разговор. — Вы хотите сказать, что он… что «Куронуси» пытается сбежать от своего прошлого? — выдыхает. — Нет, — Венти с улыбкой качает головой. — Он запирает себя с ним наедине. Казуха взгдрагивает. — Запирает себя наедине с собственным прошлым? — переспрашивает, невольно сжимая в руке найденную брошь. — Вслух он никогда этого не признает, — Венти чуть прищуривается на заходящее солнце. — Но на деле с самого своего рождения он во всех несчастьях винит только себя самого. Венти на мгновение замолкает и украдкой бросает взгляд на Казуху — словно пытается понять, не сказал ли слишком много. А затем все-таки продолжает: — Назови любой его поступок злом, и он без раздумий в это поверит. Но в обратном убеждать его придется очень и очень долго. «Тяжело тебе придется», — повисает в воздухе голосом Синьоры. Казуха вздыхает. — И ты теперь говоришь, что мне предстоит разрешить загадку страшнее, чем пустой холст, — повторяет он чужие слова из начала разговора. — Именно так, — Венти смеется, и ветер рядом с ним вновь становится легким, словно отпускает на волю давно замолкшие песни и слова древнего языка. — Но и над пустым холстом ты тоже подумай! Ночь спускается на остров Рито. Где-то у пристани Ёимия возвращает Альбедо счастливую Кли — та бросается к нему с объятиями и спешит показать книжку с картинками, которые нарисовала сегодня днем. Син Цю прощается с последними читателями и бережно убирает в футляр свою красную печать. Люмин обещает Паймон купить с утра самые вкусные тайяки. Не сдержавшись, Казуха спрашивает: — Ты ведь знаешь, что случилось с ее братом и как его найти? Венти, все еще сидящий рядом, едва заметно поводит плечом. — В Мондштадте есть и те, кто знает об этом получше меня. Ей бы стоило задержаться, скажем, на Драконьем Хребте. Или в «Доле ангелов» после полуночи, — чуть поеживается. — Но я согласен с Итэром: правильнее будет, если Люмин увидит все сама. Иначе в лучшем случае она нам не поверит, в худшем — сойдет с ума. В Сумеру ей предстоит многое переосмыслить. Как и в Снежной. Казуха понимает. В конце концов, Аято мог вывалить на него правду за один вечер, но вместо этого подкинул лишь пару подсказок — так, чтобы все расследование Казуха провел сам и к моменту, когда письмо оказалось в его руках, уже был готов к тому, что узнает. Ночью он возвращается на площадь острова Рито, чудом не пролив ни капли воды из тяжелого кувшина. Останавливается перед пятой картиной, вглядывается — сейчас она и правда кажется незаконченной, словно в центре попросту забыли нарисовать человека — и обливает холст водой. Когда проступать начинают знакомые очертания, Казуха резко втягивает в себя воздух. Он знал, что ответ будет таким. * * * Ветра в Порт-Орносе разносят дурную весть — Казуха подолгу вслушивается в их перешептывания, но никак не может распознать слова. Земля под ногами отчего-то кажется наэлектризованной: закрой глаза — и поверишь, что бредешь по Татарасуне или Сэйрай. Алькор не может покинуть порт уже третьи сутки. — Мы бы уже давно вернулись на Рито, — фыркает Бэй Доу. — Но у этих ученых какие-то разногласия. И теперь никто не знает, кто нам должен подписать бумажку об отплытии. Она так проговаривает это ученые, что Казуха почти читает у нее по губам идиоты. — Говорят, в Академии пропали главный секретарь и генерал махаматра, — отвечает он. — Не иначе как переворот. — А кто тебе вдруг о таком отчитываться начал? — Бэй Доу усмехается. Казуха встречается с ее веселым взглядом и чуть улыбается в ответ. — Я искал Люмин. Но она, кажется, снова в центре событий. — Сделаю вид, что удивлена. Вечером следующего дня солнце спускается за горизонт медленно — так, словно бы чувствует вину за наступление ночи. Казухе и самому беспокойно. Ветра вдруг становятся тише, кажется, оплакивают песню, что вот-вот оборвется. Казуха думает, что эта мелодия ему откуда-то знакома — но где он ее слышал? Когда? Бэй Доу возвращается от начальника порта раздраженно велит готовиться к отплытию. — Мне надоело смотреть, как он и шагу ступить боится без приказа свыше, — бросает она. — «Южный крест» не подчиняется Академии. Не хочу задерживаться здесь ни на минуту дольше. Она идет на капитанский мостик, по пути вручая Казухе одну из местных газет. Это было их небольшой традицией — узнавать на прощание последние новости, словно бы перелистывать так страницы их путешествия. Вот только в этот раз Казуха с трудом удерживает себя от удивленного вздоха. «Власть над Академией возвращается в руки дендро архонта» А под заголовком оказывается снимок нескольких человек. Девочка с нечитаемым выражением лица — по-видимому, та самая дендро архонт — рядом с ней слегка нахмурившийся генерал махаматра и секретарь Академии с заносчивым взглядом. А еще Паймон и Люмин — обе чуть в стороне, словно бы попали на снимок по случайности. Ветер отвечает на недоумение Казухи неоднозначно. Тот, что дует с сумерских лесов, радует долгожданной легкостью и чистотой — как после утихнувшей бури. Но есть еще один ветер — в нем слышится та самая знакомая мелодия, и пахнет он грозой — и этот ветер ластится к Казухе, зовет его обратно. Но Алькор уже отчалил, и для Казухи обратно — только прямиком в воду. А на душе словно камень лежит. На второй день пути Казуха сдается. К тому моменту Сумеру остается далеко позади — по крайней мере, до тех пор, пока не поступит новый заказ на особо жгучие пряности — и они с Бэй Доу стоят на носу корабля, вглядываясь в бескрайнее море. — Власть, разделенная между людьми, возвращается в руки божества, — осторожно проговаривает он. — Неужели это и правда необходимо? Бэй Доу пожимает плечами. Тогда Казуха чувствует, что должен продолжить. — Барбатос оберегает свой народ лишь издалека. Моракс и вовсе сложил свои обязанности. Сёгун, — он чуть запинается, — приняла решение остановить охоту на глаза бога и даже открыла границы. Все говорит о том, что время богов уходит, а люди наконец-то вольны сами распоряжаться своими жизнями. Казуха невольно касается своего глаза бога и чувствует, как под стеклом играется ветер. И припечатывает: — А в Сумеру вдруг вся верховная власть переходит в руки божества, которое последние пять сотен лет находилось взаперти. Не слишком ли это рисковый шаг? Никто не знает, что будет у нее на уме через пять или десять лет — в конце концов, когда-то и Сёгун не была одержима идеей Вечности. Я не могу перестать думать о том, что было бы, обладай Сёгун той же способностью влиять на разум людей, что есть у Властительницы Кусанали. Бэй Доу бросает на него понимающий взгляд. — Должно быть, мы чего-то не знаем, — говорит примиряющим тоном. — Академия никогда не была чиста на руку. И все же, чуть замявшись, добавляет: — Но в одном ты прав: бороться с безрассудством людей гораздо проще, чем с безрассудством богов. Казуха коротко кивает. Вспоминает рассказы о морском чудище, которое некогда одолела Бэй Доу, об Осиале и Бешт. Люди побеждали ослабленных богов, если готовы были пойти на общие жертвы — но уже для того, чтобы убить того же Оробаси, самой Сёгун пришлось разрубить остров на две половины. Взгляд невольно падает на выведенное на руке имя — как один из Предвестников Фатуи, Скарамуш не раз и не два противился воле богов. И при этом нечто связывало его с Сёгун — и Казуха, наверное, знал, что именно. Понял, когда столкнулся с этими глазами. Казуха вздыхает. Бросает последний взгляд на заходящее солнце — сейчас оно кажется слезой, замершей на поверхности моря — и уходит к себе в каюту. Там, едва освещаемое последними лучами, его ждет недописанное письмо — то, в котором вопросов больше, чем признаний. «Где же ты?..» — вместо приветствия. «Я хочу наконец позвать тебя по имени» — вместо прощания. Писать письма незнакомцам — невежливо. В тот вечер Казуха засыпает долго, и непонятное беспокойство подрагивает где-то у его сердца, как огонь зажженной свечи. В руке он сжимает письмо — отчего-то кажется, что это помогает заснуть. И Казуха закрывает глаза, чтобы наутро оказаться в совершенно новом мире. Чтобы Бэй Доу во время их разговора лишь нахмурилась и переспросила: — Скарамуш?.. Какое-то странное имя. Впервые слышу.