Разговоры с тенями

— С тех пор, как мы были здесь в прошлый раз, я не слышал о нем ничего нового, — Казуха бросает взгляд на приближающуюся пристань острова Рито. — Даже не знаю. Возможно, стоит зайти в имение Камисато и попросить помощи. Бей Доу чуть заметно хмурится. — О нем? — переспрашивает. — О Скарамуше. — О Скарамуше? Какое-то странное имя. Оно инадзумское? Казуха резко переводит взгляд на нее. Но Бэй Доу не смеется — чуть пожимает плечами и бросает что-то вроде «ну, я впервые слышу». Тогда Казуха отвечает: — Это имя моей родственной души. — У тебя ведь нет родственной души, — Бэй Доу фыркает, и в ее глазах мелькает веселость. — Ты меня разыгрываешь? «У каждого есть родственная душа», — хочет возразить Казуха, но что-то его останавливает. Облокотившись спиной на борт корабля, он старается как можно незаметнее бросить взгляд на свое запястье — так, чтобы не привлечь внимание Бей Доу. Имени на запястье нет. Казуха шумно вздыхает и на мгновение прикрывает глаза. Кажется, впервые за все время на корабле Казуху мутит. — Да, точно. Нет. Это я так пошутил, — выдавливает он из себя. — Просто удивился, что ты не знаешь имя Шестого Предвестника Фатуи. — У Фатуи нет Шестого Предвестника, — отвечает Бей Доу и разворачивается к нему лицом. — Ты хорошо себя чувствуешь, Казуха? Ты как-то побледнел. Теперь она еще и беспокоится. Хотя Казуха, кажется, и правда не в порядке. Потому что — в бездну все — вчера они говорили, что судьба всегда сводит нужных людей, а сегодня у Казухи на запястье нет имени. — Ты знаешь, что всегда можешь рассказать мне о том, что тебя беспокоит, — Бэй Доу касается его плеча. — Ты часть команды Алькора, часть моей семьи. И если ты хочешь поговорить о том, что тогда случилось, я выслушаю. — Что тогда случилось? — переспрашивает Казуха. Бэй Доу молча кивает на его запястье. И тогда Казуха не выдерживает — ссылается на самочувствие и уходит. Только кажется, что еще один шаг — и он пробьет доски палубы, провалится вниз — даже не в воду и не в самую глубь бездны. Куда-то еще ниже — туда, где, кроме пустоты, ничего нет. Могло ли быть такое, что Казуха придумал себе человека, которого никогда не существовало? Казуха открывает дверь в свою каюту и сразу же бросается к столу, заваленному дневниками и письмами. Одно из них лежит у самого края — чуть помятое, то самое, что ночью сжимал в руке Казуха. Сейчас он сомневается, что хочет увидеть написанное. «Иногда я жалею о том, что отказался от родственной души еще до того, как у меня появилось имя», — стоит первой строкой. — «Помню, как в какой-то момент кожа у меня на запястье начала краснеть. Мама сказала, что если мы успеем прижечь, то имя не проявится никогда» Казуха с трудом заставляет себя вчитываться в текст. «Бэй Доу считает, что мне не стоило этого делать» «Но разве то, что у меня нет родственной души, не значит, что я совершенно свободен?..» И все это написано его собственным почерком. В его собственном стиле и с характерными ему пометками. Вот только слова какие-то неправильные. Казуха этого не писал. — Наверное, я просто взял не тот лист, — объясняет он самому себе. Перебирает все, что лежит на поверхности. Заглядывает за стол и в ящики — и не может найти и половину своих записей. В аккуратной стопке справа лежат нетронутыми его впечатления от Мондштадта, рецепт ягодного напитка из «Доли ангелов» и несколько очерков об Архипелаге Золотого Яблока. В первом ящике — карты Заоблачного передела, «Паровая птица» и сборник хокку от «Издательства Яэ». Хокку. Казуха бросается к книжным полкам. На одной из них, скрытая от посторонних глаз за несколькими большими справочниками, стоит шкатулка — Казуха открывает ее дрожащими пальцами. И почти смеется. Пишет он много, но о Скарамуше — лишь неотправленные письма. И все эти письма кто-то переписал его почерком, подделал так, чтобы оборвать последние связи между ним и стертым с его запястья именем. Но однажды Казуха написал не письмо. А стихи — что? Стихи забывают, как только в них ставится последняя точка.

«Холод дождя пробирает до сердца. Он и есть наша встреча.»

Значит, все было. И корабль на Ясиори, и ящики с глазами порчи, и сам Скарамуш — так близко и так далеко — и был сбежавший от него Казуха, и рукава его красных одежд пламенем проносились среди крючковатых веток. Дышать становится легче. На самом дне шкатулки поблескивает что-то еще. Больше Казуха ничего не видит — тянется, вытаскивает на свет серебряную фатуйскую брошь. Ей здесь совсем не место — потому что таких на свете всего одиннадцать, и потерять ее мог только один человек. — Тебе предстоит разрешить загадку пострашнее, чем пустой холст, — проговорил когда-то давно Венти. — Быть может, для тебя эта брошь окажется важнее. Теперь Казуха понимает. Оставлять брошь в шкатулке — страшно. Кажется, стоит ее закрыть, и брошь тут же исчезнет, обратится чем-то чужим, неправильным. Поэтому Казуха накалывает ее на внутреннюю сторону своего рукава — так, чтобы в любой момент можно было найти ее рукой и чтобы не заметил никто посторонний. Когда Казуха сходит с корабля, остров Рито встречает его шумом торговых лавок и колышущимися на ветру листьями клена. На площади уже давно нет ни одного из портретов пяти Касэн — Казуха слегка улыбается, вспоминая, что и сам был изображен на одном из них. А Скарамуш теперь и правда не виден для тех, кто не знает секрета — и каждый теперь сам "дает" ему имя. Как и говорил когда-то Альбедо. Это осознание отдается чем-то болезненным в груди — словно бы обидой? Казухе сложно понять, что он должен чувствовать. И еще сложнее понять, что он должен делать. — Какая приятная встреча! — окликает его знакомый голос. — Давно не видел тебя здесь, Казуха. Не составишь старику компанию за чашкой чая? — И правда приятная, — с улыбкой оборачивается он. Амэнома Тога смотрит на него с безмятежностью, свойственной всем инадзумским старикам — таких не встретишь ни в деловитом Ли Юэ, ни в разговорчивом Мондштадте. Казухе, наверное, тоже не стоит спешить. В конце концов, если помнит Казуха, то должен и кто-нибудь еще?.. Взгляд сам собой падает на Теншукаку. Если она не поймет, то между Казухой и мусо-но хитотачи вновь окажется лишь его собственный клинок. Утром он все же поднимется по этой лестнице. И ровно в ту же минуту в городе покажется Люмин — обеспокоенная, то и дело бросающая по сторонам встревоженный взгляды. За ней привычно будет следовать отчего-то притихшая Паймон. Что случилось? — повиснет в воздухе. В далеком Мондштадте тяжело вздохнет бард, что меняет на яблоки песни. Его ветра вновь разминутся на расстоянии пары шагов — но пусть. Еще все-таки рано. Еще остались те, с кем его ветрам нужно поговорить.