Разговоры с тенями

Лестница, ведущая в Теншукаку, оказывается слишком короткой. Казуха почти замирает, когда ступени перед ним обрываются. Их было бесконечно много, когда он поднимался здесь в прошлые разы — возможно, так казалось из-за потрескивания молний и вознесенного для мусо-но хитотачи меча. В прошлые разы страх гнал его вперед — отговорить Томо от поединка, не дать Люмин сражаться в одиночку — но теперь бояться Казуха мог только за себя. И этот страх нашептывал ему, что у Сёгун не должно быть причин помнить его. Что единственное, что Казуху ждет в Теншукаку — это холодный взгляд и обнаженный меч. Снова. Вот только у Скарамуша ее глаза. — Ни шагу дальше! — прикрикивает кто-то со стороны. Казуха на мгновение прикрывает глаза — и тут же срывается вперед, не давая опомниться ни себе, ни стражнику. Движется в сторону, где мерцающие в воздухе маленькие молнии жалят сильнее. Наугад он распахивает одну из дверей и сразу же оказывается в нужной комнате — пламя зажженных свечей чуть вздрагивает при его появлении. Сёгун поднимает на него задумчивый взгляд. — Ты ведь знаешь, что по-хорошему все еще в бегах? — говорит она спустя несколько долгих мгновений. — Я не отзывала приказ о твоей поимке. Казуха едва заметно усмехается. В тот день, когда приказ об охоте на глаза бога отменили, в Инадзуме начался бюрократический ад: требовался пересмотр всех судебных решений, и чем скорее, тем лучше. Говоря откровенно, ни он сам, ни Сёгун не могут быть уверены, остался Казуха в списках преступников или уже был вычеркнут. В таких обстоятельствах приходить в Теншукаку — опасно. Но Сёгун может оказаться его последней нитью. — Вы ведь помните его?.. — выдыхает Казуха и, не спрашивая, садится напротив. Маленькие молнии бегают по воздуху, но отчего-то теперь совсем не жалят. На то должна быть причина — та же, по которой возможно-еще-преступник Казуха, заявившийся в Теншукаку, до сих пор жив: причина, очевидно, носит высокое звание в Снежной. — Конечно, я помню своего сына, — говорит Райден, не сдержав тяжелого вздоха. — Пусть даже он, очевидно, этого и не хочет. Казуха чувствует себя так, словно сошел на землю после долгого плавания. Усталость накатывает на плечи — но это приятная усталость. Когда-то давно Казуха ощущал ее, возвращаясь с долгих прогулок и забираясь под свежее одеяло. — Значит, он все-таки ваш сын, — проговаривает он. — Вы с ним очень похожи. Взгляд у него… почти тот же, что у вас. — Это сложно объяснить, — Сёгун слегка склоняет голову набок. — Он был прототипом моей нынешней куклы, и я до последнего не была готова к тому, что человеческого в нем окажется больше, чем во мне самой. — Вашей нынешней куклы? Она кивает в ответ. — Сёгун… кукла, которой я доверила управление Инадзумой, — чуть отводит взгляд. — В те времена я верила, что страной вечности сможет править только вечный архонт. И я должна была убедиться, что эрозия не повредит ни моему телу, ни моему разуму. — Вы говорите об этом очень свободно, — замечает Казуха. — Ты родственная душа моего сына,— она слегка улыбается. — И в тебе достаточно воли, чтобы суметь остановить мусо-но хитотачи. Думаю, я могу говорить с тобой не как Сёгун, а как Эи. — Эи? — Это мое имя. Пусть его знает хоть кто-нибудь, кроме Мико Что-то во всем происходящем кажется Казухе неправильным. Наверное, то, что Ее Превосходительство Наруками Огосё — сломавшая в Инадзуме не одну жизнь, в определенном смысле и жизнь Казухе тоже — предлагает звать ее по имени. Но если Скарамуш улыбается так же светло, как Эи, Казуха готов ей довериться. — В какой-то момент я боялся, что сам себе все придумал, — выдыхает он ответное признание. — Особенно когда понял, что его имя исчезло у меня с запястья. — А какое… из его имен ты помнишь? — вдруг спрашивает Эи. Казуха чуть теряется. — Я должен помнить какое-то одно? — все-таки отвечает он. — Я знаю, что, разрушив Райден Гокадэн, он назвался тебе «Куникудзуши», что носил титул Сказителя как Шестой Предвестник Фатуи… — И которое было у тебя на запястье? — Скарамуш, — Казуха невольно запинается. — Тоже… фатуйское. Эи чуть усмехается и опускает взгляд. — Вот как, — проговаривает следом. — Его звали Скарамуш. Отчего-то кажется, что она произносит это впервые. Словно вслушивается в каждый звук и тут же представляет, как он выглядит на бумаге — наверное, не будь здесь Казухи, она стала бы выводить букву за буквой до тех пор, пока у нее не закончатся чернила. А потом Эи словно отмирает. — В моей голове такая путаница — проговаривает она. — Как же он торопился, вырывая ростки своей жизни... — Ростки своей жизни? — Казуха чуть хмурится. — Да, ростки, — повторяет Эи. — Мой сын… Скарамуш, видимо, решил стереть себя из Ирминсуля. Иначе его исчезновение не объяснить. Макото рассказывала мне, какое влияние это дерево имеет на Тейват. Казуха не решается спросить, кто такая Макото. — Но почему тогда мы все еще помним его? — говорит вместо этого. — Я не знаю, как оно сработало с тобой, — Эи чуть поводит плечом. — Хотя есть у меня одна догадка… Она окидывает Казуху внимательным взглядом. Невольно он находит ладонью спрятанную в собственном рукаве брошь — это успокаивает. — Но сама я помню Скарамуша лишь по счастливой случайности, — Эи устало улыбается и кивает сама себе. Говорит: — При создании я даже не дала ему имени. Хотела плначалу подобрать что-то красивое, то, что связало бы его и со мной, и с Мико, но... Когда поняла, что не смогу быть рядом, посчитала, что не имею на это никакого права. Хотела, чтобы он сам решил, кто он и как будет жить, — Эи чуть заминается. — Это немного странно, да? Я ведь хотела построить мир, в котором каждый следует отведенной ему судьбе. Наверное, уже тогда чувствовала, что ступаю не на тот путь. Казуха молчит, не находясь с ответом. В ту же минуту в приоткрытое окно вдруг влетает зяблик — говорит что-то на своем, приветливо машет крыльями. Эи ему улыбается и подкладывает несколько зернышек из конверта, до того лежавшего на краю стола. Зяблик ее не боится — они словно знакомы. Казухе нужно привыкнуть к тому, что электро архонт — это и просто Эи, называющая Скарамуша сыном и подкармливающая по утрам зябликов. — Я знаю, что Скарамуш ненавидел меня, — вдруг продолжает она. — Должно быть, к моменту, когда остались только самые старые ростки, боль стала невыносимой. И он не сумел вырвать самые ранние воспоминания — о том, как я создавала его. — Значит, ты не помнишь ничего, что было после? — В моей голове все очень спутанно, — повторяет Эи. — Я помню, как в тот день, когда мы впервые встретились, я взяла твое запястье, но ничего на нем не увидела. И только в голове появилось четкое осознание, что ты родственная душа моего сына. Скарамуша. Настолько четкое, что я отпустила тебя без раздумий. — Бэй Доу говорит, что имя мне стерли еще до того, как оно появилось, — отвечает Казуха и вновь невольно тянется к спрятанной броши. — И я очень рад, что все-таки помню Скарамуша. Правда, отчего-то уверен, что ветра свели бы нас, даже если бы я забыл. Эи не сдерживает смешок, смотрит на него почти весело. — Думаю, именно этим ветра сейчас и занимаются, — говорит она. — Один конкретный ветер, который при своем последнем визите чуть не переломал все ветки в моем яблоневом саду. — Вы говорите про Барбатоса? — осторожно спрашивает Казуха. — Про него, конечно. Зяблик шумно взмахивает крыльями и летит навстречу полуденной Инадзуме — к вечно краснеющим кленам острова Рито и оживленным торговым улочкам. Все еще встревоженная Люмин покидает имение Камисато и спешит оказаться на Татарсуне. В далеком Сумеру небо начинает проясняться, и неизвестный путник, насквозь промокший под ночным дождем, решается выглянуть из повозки торговца. Эи вздыхает о чем-то своем. — Ирминсуль хранит в себе воспоминания людей, родившихся в Тейвате. И если что-то оттуда стереть, изменится не само прошлое, а только наши воспоминания о нем, — проговаривает она. — Это почти как взять готовую картину и написать поверх нее что-то другое. Даже те, кто видел ее изначальный облик, не заподозрят подмены. — Я понимаю, — Казуха осторожно кивает. — Но Ирминсуль влияет только на тех, кто живет на земле, — Эи чуть усмехается. — И одна богиня вполне могла бы вмешаться. Учитывая ее крепкую дружбу с Барбатосом, не удивлюсь, если это они придумали, как сохранить тебе память. Казуха на мгновение заминается, прежде чем спросить: — Но почему помнить должен именно я? Эи невольно отводит взгляд, отчего начинает казаться виноватой и обеспокоенной. И все-таки отвечает: — Чтобы быть свободным и поступать по собственной воле, нужно знать, кем являешься. Чтобы знать, кем являешься, нужно помнить о прошлом и понимать, что хочешь от будущего. Потому свобода так тесно переплетена со временем, а Барбатос — с Астарот. — Но меня не было в его прошлом, — почти перебивает Казуха. — Зато он был в твоем, — Эи вдруг переводит взгляд на него. — Ты искал его всю жизнь и потерял бы часть себя, если бы стертые воспоминания лишили тебя этой цели. А он никогда не знал о твоем существовании — кто скажет? Быть может, окажись ты рядом, мой сын ни за что не решился бы стереть себя из Ирминсуля. У вас не было свободы решить, кто вы друг другу. Что-то во всем сказанном кажется Казухе странным. Словно бы он упускает нечто, преследовавшее его долгие годы — но мысль ускользает от него, оставляя за собой лишь горький привкус неправильности. Вместо того, чтобы ловить ее, Казуха говорит: — Нужно будет отблагодарить Барбатоса при возможности. — Я отправлю ему пару бочонков лучшего сакэ от нас обоих. Они вдруг оба смеются — так естественно, словно за несколько смазанных встреч действительно стали друг другу семьей. Или же их так объединяла невольная тайна — что где-то там есть дорогой им обоим человек, о котором больше никто не помнит. И тогда Казуха спрашивает: — Не знаешь, где Скарамуш может быть? — Я бы очень-очень хотела, — Эи качает головой. — Но у Сёгун не было приказа отслеживать его перемещения… И Мико совсем ничего не помнит. Я рассказала ей сразу же, как поняла, что происходит. Она была зла, но обещала сделать все от нее возможное. Казуха слегка настораживается: — Безопасно ли принимать помощь Гудзи Яэ? — Он наш общий с ней ребенок. Наш сын, — убежденно кивает Эи. — Мико своенравна и остра на язык… это в Скарамуше от нее. И потому я уверена, что если кто-то причинит нашему сыну хоть малейший вред, она разорвет тому человеку горло. Мико может. — Думаю, Скарамуш и сам разорвет любое горло. — Повезло нам с тобой, правда? Эи смотрит на него, чуть склонив голову и улыбаясь. И тогда Казуха спрашивает: — Гудзи Яэ — ваша родственная душа? — Да, — Эи кивает и с сожалением бросает взгляд на свои сцепленные руки. — К сожалению, куклы не принимают чужих имен. Так что метка осталась только у нее. Куклы не принимают чужих имен. И тогда Казуха понимает, что казалось ему странным все это время. — Вы сказали, что у нас со Скарамушем не было шанса решить, кто мы друг для друга, — медленно проговаривает он. — Но отказ от родственной души еще до встречи — это тоже решение. Даже если отказ — это удаление себя из Ирминсуля. Эи заметно напрягается, не понимая, к чему он ведет. — Но Скарамуш не мог от меня отказаться, — Казуха слегка усмехается. — Потому что не знал о моем существовании. У него на запястье никогда не было моего имени. «Удивлена, что он сам не примчался к тебе при первой же возможности», — вспоминается само собой. Тогда Казуха думал, что Синьора бросила это в шутку, но теперь все становилось по местам. — Я думал, он не ищет меня, потому что я ему не нужен, — срывается с языка. — Мне жаль, — Эи качает головой. — Надо было рассказать тебе обо всем сразу, как я увидела метку. Они сидят какое-то время в тишине — солнце успевает перейти на их сторону, и Эи задувает свечи. Люмин покидает Татарасуну, пытаясь уместить в голове сразу две истории о трагедии в горне — спешит в Сумеру, отмахиваясь от жалоб проголодавшейся Паймон. Неизвестный путник благодарит торговца в шестой раз и обещает помочь на базаре. — Приближается время обеда, — Эи поднимается с места. — Сёгун не нуждается в пище, но для меня это приятная привычка, которой не хочется отказывать. Не составишь мне компанию? — Наверное, мне уже стоит идти, — извиняется Казуха. — В таком случае не смею задерживать, — Эи заминается на мгновение. — Знаешь, я всегда чувствовала перед Скарамушем свою вину. Он получился более совершенным, чем Сёгун, он получился человечным… И я испугалась. Бросила одного и больше всего боялась встретить его снова. В конце концов, у него есть все причины ненавидеть меня. Эи переводит дыхание. — Но теперь я поняла, что еще больше боюсь забыть последнее, что нас связывает. И я… я готова встретиться с ним, пусть даже он зол и обижен. И когда… если когда-нибудь он тоже будет готов, я буду ждать его в любое время. Прошу, передай ему от меня эти слова. — Я обещаю, — серьезно говорит Казуха. Лицо Эи просветляется. Когда он уже почти закрывает за собой дверь, с той стороны слышится шорох страниц и тихое бормотание. Казуха не решается сказать Эи, что бумага не поможет. Когда Теншукаку оказывается далеко позади, Казуха на миг останавливается. Теперь, когда он знает, что Скарамуш и правда существовал, он возвращается к началу. Искать Скарамуша — все равно, что ловить в воде отражение. Подсказок почти что нет. Быть может, стоит, как Люмин, начать обходить всех архонтов по одному?.. Казуха усмехается этой мысли. Что-то подсказывает, что времени у него не так много — тот же Барбатос за сотни лет научился прятаться от людей лучше, чем даже играть на лире. Даже если он помог Казухе сохранить воспоминания после Ирминсуля, это не значит, что Барбатос будет рад встрече. Ирминсуль... Незадолго до того, как воспоминания о Скарамуше исчезли из мира, власть в Сумеру вернулась в руки дендро архонта. Вполне может быть, что Фатуи приложили к произошедшему руку — или, скорее, вмешались в события ради собственных интересов. Быть может, за дендро гнозисом отправили Скарамуша. Быть может, он отобрал гнозис силой, а дендро архонт, пытаясь его остановить, прибегла к способностям Ирминсуля. Казуха вздыхает. Помнит ли Скарамуш себя сам? Заперт ли он в сумерской тюрьме, скитается ли без памяти по тейватским дорогам? В одиночку Казуха его не найдет. Нужна помощь. Нужен тот, кто заинтересован в возвращении Скарамуша не меньше самого Казухи, кто сможет дать подсказку о последних днях перед его исчезновением. Та, кто сможет. Экстра: Разговор о посылках, которые доставляют (не) по адресу СW! Сяовены Если не любите этот пейринг, можете смело пролистывать — этот небольшой кусочек не имеет никакого влияния на дальнейшие события фанфика. К утру «Доля ангелов» начинает пустеть. У бара остается только Кэйя, пытающийся выторговать у Дилюка бутылку какого-то особенного вина, и молчаливо покручивающая между пальцев свой любимый кинжал Розария. Где-то в углу посапывает Нимрод, вновь не сумевший остановиться после первой бутылки. Венти устало вздыхает. Пальцы его привычно перебирают струны — в этот раз почти неслышно, так, чтобы ухо едва улавливало знакомые гармонии — и не может понять, что не так. Не то все разошлись в этот раз слишком рано, не то лира звучит иначе после третьего кубка. Чужое появление Венти почти не замечает. — Что ты сделал такого электро архонту, что она отправила тебе целых два бочонка сакэ? — спрашивает Сяо, осторожно подсаживаясь рядом. Венти привычно укладывает голову ему на плечо. Тепло. Спокойно. Сакэ? Венти моргает. — Ничего она мне не отправляла, — проговаривает лениво и чуть потягивается. — Сегодня меня угощали исключительно одуванчиковым вином. — Бочонки ждут тебя на Ваншу, — Сяо говорит это ровно, но про себя Венти уверен: улыбается. — Верр Голдет выглядела… удивленной, когда передавала их мне. Хотя в отправителях было еще одно имя. Каэдэхара Казуха? Венти хихикает. — Приятно знать, что они поговорили. Сяо вздыхает, догадываясь, что не получит сегодня четкого ответа. — Но почему на Ваншу? — бросает он. — Как будто в Мондштадт ей было не отправить. — Потому что на Ваншу есть ты, — просто отвечает Венти, поудобнее устраиваясь у него на плече. — А у нас только почтовые голуби, которых ревностно оберегает Тимми. Посидим так еще немного?.. Кажется, Сяо кивает ему — Венти не уверен, он уже засыпает. Сяо держит его за руку и очерчивает пальцем буквы собственного имени Ничто не успокаивает так, как эта его привычка. Кажется, Дилюк из вредности запирает их в таверне.