Разговоры с тенями

— Дальше повести Алькор я не могу, — говорит Бэй Доу, вглядываясь куда-то за горизонт. — На Песоцком Взморье ветра у берегов сильные, и потому лед на воде не встает. Но до следующего порта не дотянем: там уже плавают только снежнайские ледоколы. Казуха с трудом разбирает ее слова — ветер здесь и правда шумит, треплет волосы и по лицу бьет не то снегом, не то морскими каплями. Но когда Бей Доу порывисто обнимает его, Казуха вдруг понимает: это прощание. — Нам еще суждено встретится, — улыбается он ей в плечо. — Так что ветра сведут нас так быстро, как только смогут. — Лучше бы этому Скарамушу ценить все, что ты ради него делаешь, — вздыхает Бэй Доу. — Иначе я вздерну его на рее. Он порывисто кивает. Песоцкое Взморье оправдывает свое название лишь отчасти — берег (и правда песчаный) оказывается настолько широким, что Казуха невольно вспоминает сумерские пустыни. Чуть в отдалении виднеются высокие скалы — грань между морем и лесом, не пускающая с берега шумные ветра. Отчего-то мелькает мысль, что это Барбатос пытается пробраться к Царице в гости. Казуха делает первый шаг в сторону скал, и песок под его ногами мешается со снегом. Если верить карте, добытой Бэй Доу у какого-то заносчивого снежнайского торговца, где-то между скалами должен прятаться небольшой проход, от которого можно добраться до ближайшей деревеньки. А там уже Казуха что-нибудь да выведает — не словом, так клинком. День уходит на то, чтобы пройти вдоль скал и найти выход к лесу. Он оказывается спрятанным за большими камнями — наверное, кто-то специально прикатил их сюда, чтобы проход не был виден со стороны моря. Казуха осторожно пробирается в узкую щель между скалой и камнями и оказывается в пещере, сквозь которую можно выйти напрямую в лес. В эту ночь здесь Казуха и остается — кутается посильнее в меховую накидку и старается спать, не думая о диких зверях. Во второй день он наконец заходит ступает в лес. За высокими елями почти не видно неба — но по снегу идти светло. Хлеб и закатники, бережно уложенные для него Бей Доу, начинают заканчиваться, и Казуха подбивает ветряным потоком притаившегося в сугробе тетерева. Идти по зимнему лесу сложно — в некоторых местах ноги утопают в снегу по колено, и там Казуха пробирается с трудом. Несколько раз он находит свои собственные следы и не может понять, в какой момент свернул не туда. В эту ночь он ломает с десяток еловых лап и обустраивает себе подобие лежанки. Еще несколькими Казуха пытается укрыться — снежнайский холод пробирает его до костей. Засыпает он, смутно угадывая очертания ближайших кустов и осознавая, что место своего ночлега он уже проходил за пару часов до этого. Где-то вдали раздается звон колокольчика и веселое ржание запряженной тройки. Третий день обращается смазанной пеленой. В лес приходит пурга — слепит глаза, цепляется за одежду и волосы. Идти в таком состоянии невозможно, но Казуха все равно пытается. К вечеру становится ясно, что блуждал на одном месте — в какой-то момент его нога цепляется за что-то, присыпанное снегом, и Казуха устало понимает, что вернулся к своей лежанке. Засыпает он тревожно — какие-то сны витают у него под веками и то и дело кричат неизвестными птицами да отдаются каким-то далеким звоном… — Витязь заморский, тепло ль тебе? — раздается шепотом у самого его уха. Казуха с трудом открывает глаза. За ночь его самого успело присыпать снегом, и тело отзывается болью в каждом движении. Невольно вспоминаются дни, когда он был в бегах, но еще не успел попасть на Алькор — и усталость от бесконечного бега, и неустанные грозы Сэйрай, и разбудивший его детский голос… Голос? Казуха наконец поднимает голову и замечает сидящую около него девочку. Она укутана в огромный шарф, поверх которого смотрят только ее большие глаза — она смеется и радостно хлопает в ладоши, когда Казуха поднимается со своего места. Тогда он растерянно спрашивает: — Разве в лесу может быть тепло посреди зимы? — Неправильно! — девочка упрямо мотает головой. — Чтобы я тебе помогла, ты должен сказать, что тебе совсем не холодно! — Помогла? — Провела до деревни и упросила бабушку угостить тебя оладьями, — охотно кивает она. — Ты же совсем потерялся? Точно потерялся, я знаю! Леший чужаков в деревню не пускает… Все вы в лесу мерзнете! — И много ты так чужаков из лесу вывела? — не понимает Казуха. Девочка снова мотает головой и смотрит на него с прежней непоколебимостью. — Сначала скажи: тепло тебе? — Тепло, тепло. — То-то же! — девчушка тотчас же улыбается и начинает тянуть его за рукав. — Меня Марья звать. А тебя можно звать витязем? У вас, заморских, такие имена сложные, что мне в жизни не выговорить! Казуха кивает в ответ, но Марье это особо и не нужно. Одной рукой она все еще хватается за него, а другой тянет за собой саночки — те оставляют на снегу след из двух ровных линий. И не успевает Казуха опомнится, как Марья выводит его на окраину деревни. — Совсем близко… — вырывается у него. Марья охотно кивает. — Конечно, близко! Просто леший тебя к нам не пускал! Домики в деревеньке оказываются низенькие, но аккуратные, украшенные резьбой — Казуха невольно останавливается, чтобы рассмотреть деревянных птичек на чьих-то ставнях, но Марья тянет его дальше — пока не останавливается у такого же аккуратного домика на самом краю деревни. — Бабушка! — зовет она, с шумом распахивая дверь. — Я гостя привела! В доме оказывается на удивление тепло — Казухе даже не верится, что снаружи все так же остается лежать снег. У окна стоит обеденный стол, к стенам приставлены лавки и пара кресел. В красном углу теплится свеча — но то, что она освещает, скрыто от чужих глаз за занавесками с причудливой вышивкой. С печи медленно слезает старушка. Она поправляет сбившийся передник и бормочет что-то себе под нос. — Гостя? — наконец переспрашивает она у Марьи. — Ну так что стоишь? Дров в печку подкинь да расстели самобранку! Марья тотчас же срывается с места. — Извините за беспокойство, — только и успевает проговорить Казуха. — Мы гостям всегда рады, — качает головой старушка. — Да ты не стесняйся, одежду свою можешь здесь и оставить… ох и холодная она у тебя, милок, у нас в морозы такую не носят… Чей это мех? Казуха не знает. Собираясь в Снежную, он готовился к разным вопросам — откуда пришел, для чего ему клинок и кого он так ищет. Но снежнайцев, как оказалось, намного больше волнует, не мерзнет ли он в лесах и любит ли оладьи с медом. Казуха с теплом думает, что простые люди везде одинаковы, стягивает накидку — и вдруг понимает, что что-то не так. Тяжесть с его рукава исчезла. В то же мгновение где-то у ног раздается едва слышимый стук — брошь, которую он носил собой с тех пор, как Алькор прибыл в Инадзуму, отцепилась и укатилась куда-то в сторону. — Ой, на полу что-то блестит… — говорит Марья и прежде, чем Казуха успевает ее остановить, бросается брошь поднять. И замирает. Марья ее узнала. Казуха уверен, что узнала — даже за границами Снежной символ Фатуи может нарисовать каждый второй ребенок. Старушка молча заглядывает ей через плечо. Казуха мнется на своем месте. По ту сторону моря о Фатуи говорят с обидой и злостью. Торговцы избегают дорог, вдоль которых расположились фатуйские лагеря, но с удовольствием одалживают деньги в Банке Северного королевства — и все же даже в таких больших городах, как Ли Юэ, Фатуи сторонятся. Но как дела обстоят здесь, в Снежной? Казуха впервые задается вопросом, чем стала для Скарамуша эта чужая земля. Чувствовал ли он себя лишним среди этих людей? Любил ли Снежную за ее леса и морозы? А потом к Казухе вдруг бросается Марья и крепко-крепко обнимает его. — Так ты господин Предвестник! — проговаривает она и, кажется, начинает плакать. — Почему леший не пускал тебя к нам в деревню? Ну я ему покажу! Нельзя господ Предвестников обижать, нельзя! — Будет тебе, Машка, — с улыбкой проговаривает старушка. — Господин Предвестник устал с дороги, а ты его сейчас задушишь поди. — Не задушу, не задушу! — вновь упрямо мотает головой. Старушка с притворной строгостью качает головой. — Сбегала бы ты за Надей, — говорит она примирительно. — А я пока господину Предвестнику оладушек наложу. Марья мгновенно приходит в себя, на прощание снова сжимает Казуху в своих крепких объятиях и исчезает по ту сторону двери. Самому Казухе и слова сказать не дают — поэтому он со вздохом возвращает брошь на законное место и пытается свыкнуться с тем, что для этой маленькой семьи он теперь и останется Предвестником Фатуи. Старушка усаживает его за стол. — Ты уж Машку прости, — говорит она. — Вы у нас гости редкие, но очень желанные. В наших краях мало кто из приезжих бывает. Помню, года три назад госпожа Седьмая навещала нас, много мудреных игрушек раздарила — поезда были, что сами идут по рельсам, да часы с кукушкой. Дети тогда еще долго с ними носились… Ты оладушки-то кушай, кушай. Старушка подставляет к нему поближе баночки с медом и вареньем. Оладьи на вкус и вид чем-то напоминают толстые лепешки, но на языке оказываются слаще и мягче. Казухе они нравятся — смутно он вспоминает, что пробовал что-то похожее в Мондштадте. И тогда старушка вдруг говорит: — Господин Шестой еще обижался, что дети больше игрушкам радовались, чем его приезду. Вслух он, конечно, этого не признавал… …и Казуха вздрагивает. Старушка с прежней невозмутимостью продолжает подливать ему на тарелку меда. — Шестой Предвестник? — Казуха не сдерживает удивления. — Вы говорите о Сказителе? — О нем, конечно, о ком же еще, — она кивает. — Черноволосый, лицо у него еще такое серьезное всегда было… А дети все равно его в хороводы затаскивали, когда он подарки от Царицы привозил. Казуха не находится с ответом. Старушка все же примечает его замешательство — чуть склоняет голову к плечу и улыбается по-прежнему. — Не смотри на меня с таким недоверием, милок, — говорит она вдруг. — Мой век долгий. Я помню те времена, когда Ирминсуль не успел пустить в землю и первого своего корня. Не наше это дерево — навязали его нам, с неба спустили… Так и не ему старухе приказывать, что ей помнить, а про что — забыть. У Казухи много вопросов. Но главное, чему его научили странствия — не пытаться узнать лишнего и не упускать своего. Поэтому он подходит с другой стороны: — Сказитель… привозил подарки к вам в деревню? — Уж не знаю, поехал бы кто, если бы он не взялся… — почти пропевает старушка. — Мы-то на самой окраине, до города-то нам далеко. А так он хоть и занятым сказывался, но на каждый праздник Ледяного Очага приезжал. Дети его ждали очень, особенно упрашивали, чтобы он с клинками для них станцевал. Ох и загляденье это было — искусство какое-то заморское. Инадзумское, что ли? — А не искусство… Иссин? — чуть теряется Казуха. — Точно, оно! — старушка охотно кивает. — Господин Шестой еще приговаривал всегда, мол, не дело это — танец тот просто так исполнять. Говорил, что раньше клинки этим способом на прочность испытывали. Казуха ловит себя на том, что не сдерживает улыбку. — Так оно и было, — говорит. — Но со временем вместо танца стали использовать последовательность наиболее значимых приемов. А из них, в свою очередь, зародилось боевое искусство Иссин. Отчего-то в голове сама собой рождается картинка, как Скарамуш — серьезный Предвестник Фатуи, у которого нет времени на всякие глупости — берет в руки клинок и исполняет танец, по его собственной вине исчезнувший еще во времена Райден Гокадэн. И все для того, чтобы порадовать деревенских детишек. Казуха отчего-то думает, что взгляд у танцующего Скарамуша смягчается и что губы его трогает улыбка. Мысль об этом отзывается теплом в груди — и отчего-то кажется, будто бы все это время Скарамуш оставался рядом, просто Казуха не мог его видеть. Дверь в домик резко распахивается, и на пороге показывается Марья. — О чем говорите? — весело спрашивает она. — Да о морозах все, о морозах, — отвечает старушка и подмигивает Казухе. Говорить о Скарамуше при Марье она явно не хочет — наверное, даже в Снежной помнить стертое из Ирминсуля больше исключение, чем правило. Казуха не успевает додумать свою мысль. — Да что о морозах говорить? Там на речке лед уже тронулся! — бросает Марья. — Скоро Масленицу ждать! — И правда, того и гляди лето настанет, — соглашается бабушка. — Снова пшеницу сажать будем… — Да подожди ты со своей пшеницей, — мотает головой и подбегает к Казухе. — Господин Предвестник, давай на ледоход сходим! Тут река совсем близко, я проведу! А то ты зимы настоящей давно не видел… И не спорь! Раз тебя даже леший не признал, значит давно не у нас не был! Казуха сам не понимает, как на его плечах оказывается собственная накидка, а сам он следом за Марьей идет смотреть ледоход на неизвестной речке. — Надька, сестра моя, тоже на службе и все по заграницам да заграницам… Сейчас хоть приехала, и то ненадолго — неделю у нас, а на другую к Владу поедет. Хочет с его семьей познакомиться, прежде чем в Ли Юэ еще на год вернуться… Знать, сильно они друг другу полюбились… Надька, тебя бабушка на оладьи зовет! Последние слова она выкрикивает и машет рукой куда-то в сторону от деревни. К ним вдруг подходит девушка — наверное, та самая Надя — но вместо того, чтобы сразу отправится в дом, она с ворчанием поправляет на шее у Марьи неловко завязанный шарф. — Простудишься ведь, — с заботой проговаривает Надя. — Носишься по всей деревне и даже по лесу, о здоровье совсем не думаешь… — Не простужусь, — Марья мотает головой. — А мы с господином Предвестником тут на ледоход смотреть идем! Уже через пару мгновений шарф возвращается к прежнему состоянию. — С господином Предвестником? — непонимающе повторяет Надя и поднимает на него взгляд. И в тот же момент Казуха понимает, что попал. Потому что это Надя — охранница Банка Северного королевства, прекрасно знающая в лицо и его, и Бэй Доу. И если в лучшем случае она просто раскроет всем правду… — Да, с господином Предвестником! У него такая же брошь, как была у госпожи Седьмой, когда она к нам приезжала! …то в худшем случае Надя в это поверит. И Казуха уже чувствует, как замешательство в ее взгляде сменяется резким осознанием. — Точно… Вы же встречались тогда с госпожой Восьмой… — проговаривает она. Это полный провал. Марья тянет его в сторону реки, и новоиспеченный Предвестник Фатуи едва успевает обернуться и приложить палец к губам — надеясь, что Надя успеет считать этот жест. Когда она кивает с самым серьезным выражением лица, Казуха считает свою жизнь почти спасенной. Ледоход оказывается поистине удивительным зрелищем. Быстрое течение реки подтачивает лед на поверхности, рвет его на льдины и тотчас подхватывает их, уносит за собой. Казуха невольно вспоминает фестиваль водных фонарей, который в летнее время празднуется в деревне Цинцэ — но вместо цветастых фонариков по течению плывут и обгоняют друг друга льдины. Солнечные лучи падают на них, и оттого кажется, что льдины светятся изнутри. Не хватает только веселой флейты — но Казухе и самому так весело, что где-то вдалеке чудится колокольный звон. — Мне стоило преодолеть весь этот путь только ради того, чтобы это увидеть, — признается он в большей степени самому себе. Но Марья его уже не слышит — она подскакивает с места и озирается по сторонам. — Колокольчик!.. — пораженно выдыхает она. — Где-то звенит колокольчик! — Это должно что-то значить? — настораживается Казуха. Марья резко переводит взгляд на него. — Тебе ли не знать, господин Предвестник! — бросает она. — Матушка едет! В наших краях — и матушка Царица! И в тот же миг на горизонте появляется запряженная в сани белая тройка.