Разговоры с тенями

Тройка белых лошадей тянет за собой сани — по ветру разносится приветственный звон колокольчика, и Марья чуть ли не подпрыгивает от восхищения. Снег искрится вокруг саней — само это явление отдается чем-то знакомым, сказочным. Казуха невольно вспоминает истории о Юки Онне, которые мама читала ему перед сном. Извозчик отчего-то кажется знакомым. Высокий, из-под теплой шапки выглядывают непослушные рыжие волосы — когда Марья подбегает слишком близко, он уверенным движением останавливает лошадей и тут же сам спускается на землю, делая вид, что его очень волнует упряжка. Казуха все равно успевает его узнать. Но Одиннадцатый Предвестник в санях у Царицы — это совсем не странно. Куда страннее, что следом не идет с полсотни агентов Фатуи — вспоминая Ясиори, Казуха прикидывает, что небольшой отряд мог притаиться за деревьями. — Отчего ты смотришь в лес, а не на меня? — раздается из саней. — Мы люди честные и поступаем открыто. — Ваши честные люди нашептали Сёгун идею охоты на глаза бога, чтобы проще было торговать глазами порчи, — хмуро замечает Казуха. — Что мешает вам обмануть и меня? Царица смеется — да так весело, словно бы речь не идет о человеческих жизнях. — Ты бы уже и костей своих собрать не мог, если бы я задумала тебя убить, — говорит. И Казуха ей верит. Тогда он все-таки поднимает взгляд — внимательный и твердый, он надеется — и с трудом удерживает спокойствие на лице. В своей жизни Казуха не раз встречал архонтов. Сёгун была смертельной и неумолимой, как молния — даже когда они говорили в последний раз, гроза Эи никуда не исчезла: только отдалилась к горизонту, перестала пугать и ранить. Венти сам по себе был ветром — был веселым бризом, несущим стихи и песни, и был ураганом, сметающим горы далеко за моря. В Ли Юэ пару раз Казуха пересекался с Мораксом — вернее сказать, чувствовал его присутствие в отяжелевшем воздухе, как лисы чувствуют шаги охотника и запах металла. Фокалорс разгуливала по Фонтейну ничуть не скрываясь — таскала за собой Верховного судью, как дочь таскает за собой уставшего отца, и, казалось, была готова обрушить цунами на голову торговца, посмевшего недоложить в круассан шоколада. От каждого из архонтов веяло скрытой угрозой — но только не от Царицы. В Царице не было ни льда, ни холода. Плечи ее обнимали белые меха, а на голове она носила небольшой, украшенный жемчугами кокошник. Руки ее выглядывали из длинных рукавов — примерно у локтя на них начинались аккуратные разрезы — и обычно прятались в меховой муфточке. А еще смотрела она на Казуху так, как любая мать смотрит на своего сына. — Три пары железных сапог истоптал, изломал три железных посоха…— напевно проговаривает она. — Путь твой почти окончен. — Окончен? Царица улыбается и легонько склоняет голову набок. — Полезай ко мне в сани, — говорит. — Я тебе помогу. Поверх собственной накидки Казухи вдруг оказывается новая, меховая — стоит ей коснуться его плеч, как снежнайские морозы перестают казаться чем-то невыносимым. — Зачем? — спрашивает он, но невольно кутается лишь сильнее. — Сани поедут, и ветер еще холоднее станет, — приговаривает Царица. — Ты три дня по лесам не пойми в чем ходил, так что от подарка моего и не думай отказываться. Казуха сам не замечает, как делает шаг вперед. Хватается за холодные сани, встает на первую ступень — кот, лежащий на коленях у Царицы, встречает его ленивым взглядом и тотчас же отворачивается. — Господин Предвестник! — раздается вдруг за спиной. — Вы уже уезжаете? Казуха смаргивает наваждение. Марья впервые с появления саней заговаривает — хватает его за край накидки и словно бы не хочет выпускать. Казуха переводит обеспокоенный взгляд на Царицу. — Извини, Машенька, но я должна забрать твоего нового друга, — она улыбается. — Будет нехорошо, если господина Предвестника не окажется за общим застольем. Казухе резко хочется провалиться под землю. Царица смотрит на него со смехом и совсем не злится — кажется, ей даже нравится, что в глазах Марьи Казуха вдруг оказался одним из ее Предвестников. — Это случайность, — пытается оправдаться он, но Царица только качает головой. Прежде чем сани трогаются, она склоняется к Марье, по-матерински гладит ее по голове и дарит свою белую муфточку. Кот на ее коленях довольно зевает. — Так расскажешь мне, с каких пор моих верных Предвестников стало двенадцать? — наконец обращается Царица к Казухе. — Марья случайно увидела у меня брошь, — вздыхает он, отстегивая ее от рукава. — Если бы я стал отказываться, возникло бы куда больше вопросов. В глазах Царицы мелькает узнавание — кажется, узнает она именно эту брошь. Осторожно проводит пальцами по серебряным изгибам, замирает, словно бы переставая дышать. Говорит: — Это же брошь твоей родственной души, верно? — и Казухе кажется, что он вернулся в тот день, когда имя исчезло с его запястья. — Вы можете сказать мне, где он сейчас? — быстро проговаривает он и цепляется пальцами за сидение. Царица качает головой. — Если бы я могла, я бы уже давно послала Арлекино на его поиски, — чуть сжимает брошь в своей ладони. — Она сообразительная. Смогла бы привести его домой. — Домой ли? — переспрашивает Казуха. — Ради моего идеала Фатуи приходится идти на большие жертвы, — Царица осторожно поглаживает кота. — И многие забывают, что мы сплотившаяся семья, а не стая волков, где все готовы вцепиться друг другу в глотки. Казуха от удивления вздрагивает. В Ли Юэ, в Инадзуме — где бы он ни находился, в глазах людей Фатуи оставались нелюдьми, никогда не знавшими слова «семья». А затем вдруг вспоминается Архипелаг Золотого яблока — медальон с улыбающимися лицами снежнайцев и Зеркальная дева, оставившая последние припасы своему обезумевшему товарищу. Вспомнилась история, которую ему рассказывала обеспокоенная Люмин — про Фатуи, которых Цисин бросили в Разломе. — Мне жаль, что Синьора уже не вернется, — отчего-то говорит Казуха. — Синьора… — произносит Царица, и тень падает на ее лицо. — Я могла помочь ей приглушить пламя, которым она ранила других и себя... но лишь наяву. Защищать душу ей пришлось самой, и она предпочла обратить боль в свое оружие; да, она была высокомерной — но когда Сандроне потеряла управление над своим первым механизмом, именно Синьора пришла ей на помощь. Казуха молчит — для него Восьмая осталась лишь коротким воспоминанием. — Наверное, я всегда видела в Синьоре больше милосердия, чем другие, — задумчиво продолжает Царица. — В ее смерти есть и моя вина. Я не думала, что Эи может так сильно измениться… — Эи долгое время была в Царстве Эвтюмии, — неожиданно для себя говорит Казуха. — Решения за нее принимала бионическая кукла. — Вот оно что… — Царица склоняет голову. — Это многое объясняет. Когда все закончится, нужно будет навестить ее и поговорить, как в старые-добрые. А еще Барбатоса… да, перед ним мне стоит извиниться. Хотя если бы он не одобрял мою затею, то ищи его, свищи — ветер все равно руками не поймать. Царица снова смеется. А Казуха невольно вспоминает слова самого Венти про Люмин — про то, как многое ей предстоит осознать в Снежной. Но у Люмин свое путешествие, а у Казухи — свое. Поэтому он спрашивает: — Могу я надеяться, что вы расскажете мне что-нибудь о Шестом? Царица бросает на него задумчивый взгляд. — Записи в архивах переменились, — говорит она наконец. — Если тот же вопрос мне задаст, например, Кусанали, я просто отвечу, что с его смерти прошло уже несколько сотен лет. Но раз меня спрашиваешь ты… Она позволяет коту соскользнуть с ее колен. — Шестой так и не смог принять, что Фатуи стали его новой семьей, — говорит она. — Наверное, он даже боится в каком-то смысле, что мы вспомним. Он верит, что любая близость рано или поздно приведет к предательству — и больше всего он боится быть преданным снова. — Снова? Как часто такое случалось? — переспрашивает Казуха. Царица бессильно пожимает плечами. — Мои воспоминания очень сложно назвать цельными, — признается она. — Мы очень долго работали над тем, чтобы влияние Ирминсуля не распространялось на нас, как оно не распространяется, например, ни на одну Ягу. Казуха думает о старушке, которая делилась с ним историями о Скарамуше — так, словно бы гораздо больше Ирминсуля ее волновало, что Казухе не хватит меда к оладушкам. Наверное, она и была Ягой. — И у вас получилось? — с нескрываемым интересом спрашивает Казуха. — Лишь частично, — Царица качает головой. — У Яги остается память, потому что она родилась до появления Ирминсуля и не вписана в его историю. — И как оно работает?.. — Ирминсуль, как и положено сумерскому дереву, связан с разумом — проговаривает Царица. — Но он не властен над бессмертными душами людей, а значит, не может физически изменить историю. Он работает только с восприятием и памятью. — Вы говорите, что души… не миф? — спрашивает Казуха. — Не выдумка поэтов? Не красивое слово для того, чтобы описать наше самосознание? — Неужели ты не встречал призраков? — улыбается Царица. — И, опережая твой вопрос, родственные души и правда рождаются друг ради друга. Казуха выдыхает. Кот, присматривающийся к нему последние минуты их с Царицей разговора, отчего-то решает перебраться к нему на колени и теперь решительно лезет Казухе под руку — шерсть у него мягкая, и мурлычет он так сладко, что даже немного клонит в сон. — Почему вы так уверены? — глухо спрашивает Казуха, поглаживая кота. — Это связано с моей способностью, — продолжает Царица, заметив его сомнения. — Я могу видеть связи между людьми. Снег, летящий Казухе в спину, становится только сильнее, и он невольно он кутается в накидку, подаренную ему Царицей. Разговор перестает казаться ему чем-то настоящим — быть может, потому, что Казухе слишком сложно принять то, что он слышит. — Когда Шестой исчез, я поняла это не сразу, — Царица отводит взгляд, словно бы ей неприятно об этом говорить. — Но потом я заметила, что от каждого из моих предвестников и даже от меня самой тянется какая-то связь… пусть и никак не могла вспомнить, кто может быть на другом конце. Связи — чать души, они не стираются вместе с памятью. Кот, словно почувствовав ее настроение, возвращается обратно на колени Царицы, и она чешет ему за ушком. — Тогда я начала вглядываться еще сильнее, пыталась его найти, — продолжает она. — Поняла, что какие-то семейные связи — материнские? — тянутся к нему из Инадзумы. Одна из них была такой сильной, что мне показалось, будто бы кто-то в Инадзуме не потерял воспоминания до конца. Казуха понимает, что Царица говорит об Эи. — Тогда я обратилась в наши архивы, — усмехается Царица. — Мы всегда боялись, что на наши цели могут попытаться повлиять через Ирминсуль, и потому стали вести иносказательную летопись. И вот тогда я смогла найти некоторые воспоминания. — В летописях можно хранить воспоминания? — Лишь отчасти. Мы позаимствовали эту технологию у Сумеру, но так и не смогли довести ее до идеала — так что о каждом Предвестнике у нас сохранено лишь пара строчек. — И что же сохранилось о Шестом? — выдыхает Казуха. Царица вдруг смеется и раскрывает ладонь, в которой все еще лежит брошь, принесенная Казухой. — На праздники каждый Предвестник надевает такую напротив сердца, — говорит она. — Словно бы запирает свои чувства и отдает контроль над своими действиями холодному разуму. Но Шестой упорно носил ее не на той стороне груди. — Не хотел запирать свои чувства? — спрашивает Казуха. Царица качает головой. — Говорил, что у него нет сердца, и потому ему нечего запирать. Казуха на мгновение прикрывает глаза. Царица вдруг кидает на него задумчивый взгляд и склоняется ближе — крепит на правой стороне груди Казухи серебряную брошь. — Пусть она останется у тебя, — проговаривает, и ее лицо словно светлеет после принятого решения. — Разве у меня есть на это право? — не понимает Казуха. — В конце концов, это его брошь. И даже если он сам больше не считает себя частью Фатуи, никто не лишал его титула и не прогонял из семьи. Место Шестого останется за ним до тех пор, пока Предвестники существуют. — Даже если он не захочет больше помогать вам в достижении идеала? — Даже тогда, — Царица смотрит прямо ему в глаза. — Но я солгу, если скажу, что не хочу снова с ним познакомиться. Казуха кивает в ответ и осторожно касается броши на своей груди. Этот жест уже привычен — в глубине души Казуха очень рад, что Царица оставила брошь ему. — Вы сказали, что можете видеть связи между людьми, — говорит он. — Значит, вы сразу поняли, кем я прихожусь Шестому. Царица вдруг весело смеется. — Конечно, мой дорогой, — проговаривает она. — Иначе бы я не искала тебя по лесам и полям последние три дня. Это немного смущает — знать, что пока он блуждал по лесу и не понимал, куда идти, его буквально искала архонт. — Так Ирминсуль просто стер его имя… — облегченно выдыхает Казуха. — Не разорвал нашу с ним связь по-настоящему. — Она ведь соткана между душами, — кивает Царица. А затем вдруг добавляет: — Какое имя было у тебя на запястье? — Скарамуш, — говорит Казуха. Во взгляде Царицы мелькает нечто, похожее на то, что было у Эи: будь у нее под рукой лист бумаги, она чернилами бы вывела каждую букву чужого имени. Казуха вдруг думает о том, что именно Царица так Скарамуша и назвала, и как по-особенному неприятно ей было почти ничего не помнить по воле Ирминсуля. Поэтому Казуха почти сразу задает вопрос: — Есть ли шанс, что имя на запястье… вернется? — Я не знаю, дорогой, — качает головой Царица. — Но так ли тебе нужно имя, если ты и так знаешь, кого искать?.. Ее слова отдаются теплом в груди — главное, что связь и правда не порвалась. Вот только у Скарамуша никогда не было имени на запястье. Поверит ли он, что Казуха — его родственная душа?.. «Он верит, что любая близость рано или поздно приведет к предательству», — невольно вторит в голове голосом Царицы. Даже если поверит, позволит ли он Казухе оставаться рядом? Сани осторожно останавливаются. Очнувшись от разговора, как обычно люди просыпаются ото сна, Казуха замечает, что они прибыли к белокаменным палатам. Снаружи оказывается только один сторожевой — стоит саням приблизиться, как он бросается им навстречу и принимается кланяться. — Полно тебе, полно, — останавливает его Царица и обращается уже к Казухе. — Подожди меня здесь. Я принесу тебе мой последний подарок. И соскальзывает с саней, не давая ему отказаться. Казуха спускается следом, но все равно не успевает — Царица исчезает в белокаменных палатах, оставляя его наедине с Одиннадцатым предвестником — Тартальей? Тарталья молча поправляет коням уздечку, и Казуха невольно думает, что он просто пытается скрыться от разговора. Так что Казуха первым прерывает тишину. — Кони у вас очень быстрые, — говорит. Тарталья переводит на него слегка заинтересованный взгляд и кивает. — Конечно, — он довольно улыбается. — Они ведь обгоняют само время. — Как такое возможно? — На первый Праздник Ледяного Очага в мир спустилась сама Астарот. И так как в этот день принято дарить подарки, она изловила в потоке времени самую быструю лошадь и привела ее к Царице. А они, — Тарталья кивает головой на лошадей в упряжке, — стали первыми жеребятами. Не такие быстрые, конечно, как Сивка-Бурка, но зато втроем им легче везти сани. Казуха думает о том, что если этих коней Тарталья называет не такими быстрыми, то уж, если Царица поедет на Сивке-Бурке, явно сумеет если не догнать ветер, то хотя бы поговорить с ним на бегу. — И как их зовут? — спрашивает Казуха, осторожно приближаясь к тройке. — А как могут звать коней, воплощающих саму зиму? — смеется Тарталья. — Декабрь, Январь и Февраль. Казуха и сам не сдерживает улыбку — осторожно поглаживает Февраль по носу и удивляется, что шерсть его белее снега. Присутствие Тартальи отчего-то перестает казаться тяжелым — и теперь Казухе кажется смешным, что в Ли Юэ многие кривят носы при упоминании его имени. — Знаешь, — вдруг говорит Тарталья, — обидно, что Шестой вот так запросто стер о себе все воспоминания. Почему-то я уверен, что мы с ним были по меньшей мере приятелями. Казуха молча кивает, но Тарталье этого достаточно. В воздухе остается: «С друзьями так себя не ведут, встретимся — мало ему не покажется». Кот, спавший все это время в санях, вдруг встает со своего места, потягивается — и проскальзывает к воротам. На снегу почти не остается его следов — словно бы он едва касается его лапами. Когда Царица выходит из палат, кот начинает мурлыкать и трется о ее ноги. — Ты же не пытаешься снова меня убаюкать? — говорит она коту, а затем вдруг обращается к Тарталье: — Аякс, милый, забери Баюна в палаты и проследи, чтобы его накормили. Тарталья тотчас же оставляет упряжку Декабря, подхватывает кота на руки — и прежде, чем скрыться по ту сторону ворот, чуть заметно кивает Казухе. Прощается? Казуха тоже отходит от коней и приближается к Царице. Заметив его сомнения, она по-прежнему улыбается и протягивает ему клубочек красной шерсти. — Что это? — спрашивает Казуха, принимая подарок из ее рук. — По нашим поверьям, каждый человек, на пути которого стоит судьба или сами боги, может получить помощь, — говорит она. — Когда-то давно снежнайцы уходили в лес и надеялись найти там избушку Яги. Она словом и делом помогала тем, кто этого заслуживал… и совала в печь тех, кого считала недостойными. — В печь?.. — Так она возвращала людей туда, откуда они пришли. Казуха решает, что не хочет расспрашивать об этом дальше. — Если человек был достоин продолжать свой путь, — объясняет Царица, — то в подарок он мог получить от Яги клубочек, который приводил его к желаемому. — Этот клубочек… сможет вывести меня к Скарамушу? — начинает понимать Казуха. Царица качает головой. — Не совсем, — говорит. — Он слишком далеко. Связи с ним тянутся в сторону Сумеру, а туда ты пешком точно не дойдешь. — Если это единственный способ найти его, то дойду, — выдыхает Казуха. Царица улыбается. — Не нужно. Ты можешь просто спросить у него самого. Казуха чувствует, как его охватывает волнение. — Я смогу поговорить с ним?.. — В определенном смысле, — соглашается Царица. — Время в Тейвате льется единым потоком, а значит, в глубине души каждый из нас знает, где окажется хоть через сотню лет. И потому мы сделали такой клубочек для каждого из Предвестников. Она на мгновение заминается, прежде чем продолжить. — Скарамуш отдал одно свое воспоминание… Какое именно, не знаю ни я, ни даже он сам. И если покатить клубочек, то окажешься в том самом моменте, о котором он вспоминал. И сможешь поговорить с ним. — Значит ли это, что я могу повлиять на прошлое? Царица качает головой. — Это чем-то похоже на воспоминания артерий земли, — задумчиво говорит она. — Ты не переместишься в прошлое, скорее… заснешь? Клубочек просто воссоздаст все мысли и образы, которые окружали его создателя, но позволит тебе не только наблюдать, но и заговорить с ним. — Я даже не знаю, как отблагодарить вас за такую помощь, — проговаривает он. — Просто приходи как-нибудь к нам на застолье, — смеется Царица. — Нехорошо, если придут все Предвестники, кроме Шестого и Двенадцатого. Казуха постепенно привыкает к тому, что припоминать этот случай с «господином Предвестником» ему будут еще очень и очень долго — пусть даже из всех невольных участников весело было только Царице. Клубочек с воспоминанием Скарамуша отдается теплом. — Только запомни одну вещь, — серьезно говорит Царица. — Внутри воспоминания ты не должен говорить ему ни о чем, что связано с его будущим. Он должен сам рассказать тебе все, что нужно — иначе тебя просто вытолкнет назад. Казуха сосредоточенно кивает. И тогда Царица вдруг порывисто обнимает его — так, словно бы это прощание дается ей тяжело. Казуха сам не замечает, что отвечает на эти объятия: этот жест кажется таким простым и привычным, словно бы Царица и правда стала частью его семьи. Может ли быть, что это почти материнское тепло и есть главная сила крио архонта? — Я не знаю, куда тебя заведет клубочек, — говорит она. — Но таких, как ты, оберегает Финист Ясный-Сокол. Так что счастье ты свое найдешь. Она выпускает его из объятий и ободряюще кивает. Казуха осторожно выпускает из рук клубочек — катится, катится он по дорожке… как вдруг обращается он светящимся шаром и повисает в воздухе. — Куда клубочек покатится, туда и ты иди, — с улыбкой провожает его Царица. И Казуха идет. Касается ладонью яркого света — и чувствует, как подхватывают его нити, тянут навстречу чему-то далекому… Мини-экстра: разговор о настоящих роботах Арлекино сидит в своем любимом кресле и вслушивается в потрескивание очага. Все сегодняшние дела давно окончены — и потому она возвращается к своим навязчивым размышлениям. Для кого она купила этого игрушечного робота? Возможно, что для кого-то из детей Дома Очага. Кого-то достаточно смелого, чтобы он мог заявиться к Дотторе и с шипением требовать от него — очевидно(?) — подарка. — Если ты собрался посадить меня в робота до конца моей проклятой жизни, то я требую, чтобы это была качественная машина! Чтобы я мог управлять ей так же легко, как собственным телом, и чтобы она могла наносить урон всеми стихиями! Дотторе, кажется, что-то возражал. Арлекино дальше не слушала — в ее голове четко засела мысль, что это она должна найти в подарок самого лучшего робота. Потому что доверять это дело Дотторе — себе дороже. И она искала. Смотрела игрушки у лучших мастеров, советовалась с Сандроне — и теперь самый идеальный, самый настоящий робот был у нее в руках. Он мог двигать руками и ногами, и пусть не владел стихиями, но зато глаза у него светились. Только кому Арлекино искала этот подарок? Кого она могла считать своим младшим братом — как считает своими братьями и сестрами всех Предвестников Фатуи? Коломбина неслышно появляется у нее за спиной. — Ты так и не вспомнила? — спрашивает. — Нет.