Разговоры с тенями

Солнце медленно стекает за море. Казуха вдыхает соленый воздух и оглядывается с некоторым удивлением: остров, на который привел его клубочек, кажется знакомым. На ветках деревьев зреют фиалковые дыни, кое-где в воздухе повисает след электро-бабочек — это Инадзума, точно Инадзума. Но Казуха никак не может вспомнить место, где ветра были такими же осторожными. Гэто на ногах привычно проваливаются в песок, а с плеч исчезает тяжесть снежнайской шубы. Вокруг запястья оборачивается шерстяная ниточка — клубочек засыпает, когда дверь за спиной закрывается. Теперь Казуха и сам — часть этого воспоминания. Как заходящее солнце и фиалковые дыни. Где-то поблизости раздается вскрик и хлопанье крыльев. Казуха идет навстречу шуму — и ветви прибрежных кустов расступаются перед ним так же легко, как во сне. Через несколько шагов он ступает на едва заметную тропинку. На ее конце — юноша, выронивший из рук охапку травы наку. Лицо у него немного хмурое, обеспокоенное — он отмахивается от кружащего вокруг него зяблика, и Казуху, кажется, совсем не замечает. Из груди невольно вырывается смешок. И юноша оборачивается — смотрит чуть удивленно, склоняет к плечу голову. Зяблик улетает от них на ветку и осторожно наблюдает со своего места — невольно на ум приходит Эи, заботливо подкармливающая его сородичей. Юноша складывает на груди руки и старается выглядеть отстраненным. — Неугомонная птица вдруг бросилась мне под ноги, — недовольно поясняет он. — От нее нигде уже не скрыться! Казуха не спрашивал, но рад, что ему не пришлось заговаривать первым. — Возможно, приглядывает за тобой вместо кого-то близкого, — улыбается в ответ. — Мне не нужно, чтобы кто-то за мной приглядывал, — фыркает юноша. — Я и сам в силах позаботиться и о себе, и о дорогих мне людях. С этими словами он принимается подбирать рассыпавшуюся по земле траву наку. Казуха осторожно опускается рядом, помогает — не решается поднять взгляд. Руки у Скарамуша бледные, и это становится лишь заметнее оттого, что он носит белое хаори. Наку он подбирает быстро, ловко — так, что к тому моменту, как Казуха успевает поднять лишь с десяток стебельков, в его руках оказывается целая охапка. Кажется, Скарамушу это все привычно — он принимает наку из рук Казухи с легким кивком и тут же спешит уйти. Казуха незаметно его нагоняет. Движется Скарамуш уверенно, чуть напряженно — эта манера, которую Казуха всегда связывал со званием Шестого предвестника, казалась необычной для простого юноши из леса. Но Скарамуш был созданием электро архонта — и эта собранность, должно быть, передалась ему от Эи. Казуха ловит себя на том, что почти окликает его по имени. Вместо этого он спрашивает: — Зачем тебе столько? — и кивает на траву наку. — На лекарство, — говорит, даже не обернувшись. А затем, словно сам удивившись, останавливается и переводит недоверчивый взгляд на Казуху. — Кто ты вообще такой? — спрашивает. Казуха пожимает плечами: — Простой скиталец, которому очень повезло встретить тебя на своем пути. — Сложно назвать это везением, — резко бросает Скарамуш. — Я не буду просить Сёгун Райден за тебя, если ты на это надеешься. На груди у Скарамуша поблескивает золотое перо — он даже не пытается его спрятать, хотя, по-видимому, уже знает о ценности такого подарка. Эи упоминала, что своим золотым пером Скарамуш воспользовался лишь однажды — когда умолял о помощи с горном Микагэ. И когда, согласно хроникам Татарасуны, в горн отправили его самого. Поэтому Казуха улыбается с самым непринужденным видом и спрашивает: — А ты настолько важная персона, что можешь обращаться напрямую к Сёгун? — Не думай, что я поверил в то, что ты и правда ничего не понял, — фыркает Скарамуш. — Спрошу по-другому. Что ты от меня хочешь? Казуха делает вид, что задумался. — Ночью соберется дождь, а я без крыши над головой, — говорит он наконец. — Пустишь? К тому моменту они выходят к старой хижине — место выглядит заброшенным, но еще достаточно крепким, чтобы там можно было жить. Скарамуш оглядывается по сторонам, словно кого-то ищет. — Братец! — раздается со стороны. …и лицо Скарамуша мгновенно проясняется. Из дома выбегает мальчик в зеленом — Казухе он отчего-то кажется знакомым — и бросается им навстречу. — Осторожнее, — ворчит Скарамуш, когда мальчик с разбегу обнимает его. — Я не хочу снова собирать травы по земле. — Я бы сам собрал, если бы рассыпались, — отвечают ему. И Скарамуш смеется. Напряженность и сосредоточенность сменяются в его движениях мягкостью — он прижимает мальчика к себе и правда выглядит как заботливый старший брат. Взгляд у Скарамуша такой же, как у Эи, когда она говорит о нем самом. — Возвращайся в дом, — проговаривает он. — Сегодня прохладно. — Но я хочу сбегать за закатниками! — отвечает мальчик, тут же отскакивая от Скарамуша в сторону. Он хмурится, готовясь что-то сказать, но мальчик лишь демонстративно закрывает уши руками. — Я быстро! — и скрывается за деревьями. Казуху он, кажется, не видит вовсе. Скарамуш со вздохом бросает взгляд на помятую объятиями наку и кивком приглашает в дом. Два футона в углу, большой стол у окна — пустовато, но по-своему уютно. На столе стоит небольшая ступа, в каких обычно измельчают травы. Скарамуш сразу же направляется к ней. — Ты один заботишься о брате? — спрашивает Казуха. — В деревне больше никого не осталось, — Скарамуш невнятно пожимает плечами. — А сам он даже имени своего не знает. Может, и не было у него никогда. — А у тебя? — Если людям нужно меня как-то звать, то зовут Кабукимоно. Казуха хочет сказать, что это тоже не имя. Боже, да так ведь называли всех смутьянов, рядившихся в броские одежды и крушивших уличные лавки! Звать человека «кабукимоно» — все равно, что «кузнецом» или «странником». Так обращаются к незнакомцам, под такими прозвищами прячут свои настоящие имена — но в семье таких не дают. Потому что имя должно принадлежать человеку, а не человек имени. Выходит, что первое настоящее имя — Скарамуш — дали ему Фатуи. Те же Фатуи, что снарядили его на разведку в Бездну и отправили на Ясиори с глазами порчи — и все же стали для Скарамуша семьей. Пусть даже сам он этого до конца не осознавал. — Зачем тебе столько измельченной травы наку? — спрашивает Казуха, пытаясь отвлечься от размышлений. Скарамуш на мгновение откладывает в сторону пест, которым измельчал наку в ступе, и окидывает Казуху очередным задумчивым взглядом. — А ты врач? —спрашивает. — Нет, — Казуха качает головой. — Но мне приходилось заботиться о раненых. Скарамуш на мгновение прикрывает глаза. — Он… мой брат сильно болеет, — наконец говорит он. — Летом он еще бегает один за закатниками, но зимой… Я боюсь, он может не дожить до следующего цветения сакуры. — Что за болезнь? — Он много кашляет, и время от времени я замечаю кровь на его подушке. И жалуется на боль в груди. Скарамуш словно боится поднять на него глаза — возвращается к песту и ступе с еще большей сосредоточенностью — но Казуха благодарен ему за это. Потому что наку помогает только при простуде, и у мальчика нет шансов выжить. — Добавь измельченных морских грибов, — проговаривает Казуха. — Лечебных свойств у них нет, но они хорошо снимают боль. Так твоему брату будет хотя бы легче дышать. — Тогда идем сразу на побережье. Скарамуш встает и осторожно тянет его за собой. На пороге они пересекаются с вернувшимся мальчиком — тот несет целую гору закатников, но все равно умудряется при встрече помахать рукой. Опять не видит Казуху — должно быть, потому, что тот не является частью воспоминания — и исчезает за стенами дома. Дверь закрывается. — Морские грибы перед измельчением лучше сварить, — проговаривает Казуха. — Тогда они больше походят на кашу, чем на порошок, но зато боль проходит быстрее. Много за раз давать не нужно… Скарамуш кивает ему через слово и, кажется, старается запомнить как можно больше. Казуха старается припомнить что-то еще, пусть даже и знает, что его советы бесполезны — мальчик уже давно мертв, да и сам Скарамуш никогда не встречал Казуху. Это воспоминание существует только внутри самого себя, и пытаться что-то изменить — все равно, что пририсовывать на фотографии собаку и ждать, что такая же прибежит к тебе в реальности. Но Казуха просто не может молчать, когда Скарамуш просит его хоть о какой-то помощи. — Ты чем-то похож на одного человека, которого знал, — вдруг произносит он. — Вот как? — Да, — Скарамуш чуть склоняет голову набок. — Но только внешне. Он сам себя обрывает, и Казуха невольно улыбается. — А я не думаю, что встречал хоть кого-то, похожего на тебя, — говорит. — Лесть тебе не поможет. Они подходят к берегу, и Скарамуш осторожно срезает первый гриб. Поддается он тяжело — выскальзывает из рук и словно прячется от ножа — но Скарамуш только недовольно ворчит себе под нос и передает один за другим в руки Казухе. — Они на вкус горькие? — спрашивает вдруг. — Ничего, я заставлю его это выпить. В конце концов, он мне обещал… Ответ ему словно не нужен — Скарамуш оказывается где-то в своем мире, где есть только морские грибы и нож, а от Казухи нужны только руки, чтобы держать срезанное. — Это ведь остров Сэйрай? — вдруг понимает Казуха, но вопрос его остается в той же тишине. Осознание приходит медленно: за несколько сотен лет остров сильно изменился. Громовая птица еще не кричит под облаками, а старая хижина еще не обратилась в пепелище. Казуха невольно бросает взгляд на Скарамуша. Быть может, уже задолго после того, как тот покинул Сэйрай, в хижину ударила молния. А может он сжег ее собственными руками — крича и плача от ярости, пытаясь задохнуться от дыма и найти на том же месте собственную могилу. Казуха не знает — но спустя несколько веков именно на этом пепелище он смог найти себе пристанище на ночь. И призрак давно погибшего от болезни мальчика разбудил его, чтобы Казуха успел на Алькор. — И тебе совсем не интересно, откуда у меня золотое перо? — резко спрашивает Скарамуш. — Все, кого я встречал, спрашивали меня о нем. К тому моменту они уже сидят на берегу, перебирая собранные грибы, и просто ждут, когда солнце окончательно упадет за море. — Я знаю, — выдыхает Казуха. — Поэтому и не спрашиваю. — Вот как, — бросает Скарамуш. — Я ведь хотел вернуть его взамен на помощь, но Гудзи Яэ сказала, что моя мать расстроится, если я его верну. Что я могу обратиться к ним с любой просьбой. И чуть помолчав, добавляет: — Почему я тебе об этом рассказываю?.. — он усмехается. — Неважно. Это все равно все неправда. Если бы она и правда хотела помочь мне, то не бросила бы в павильоне Сяккэи. Ей просто жаль меня, потому что я слаб. И стыдно, что создала меня. — Если бы Эи и правда стыдилась тебя, то не оставила бы это перо, — качает головой Казуха. — Ты сам по себе очень похож на нее, а с этим пером так и вовсе никто не станет сомневаться, что ты ее сын. — Я похож на Эи, говоришь? Задумчивость отражается на его лице, пока он смотрит на закатное солнце. Несколько мгновений он не движется, кажется, даже не дышит — а потом в его глазах мелькает осознание. Он оборачивается на Казуху и смотрит очень взволнованно. — Выходит, ты знаешь ее? Это мама тебя за мной послала?.. — он запинается. — Я нужен ей? Казуха не знает, что ему ответить. Он уже жалеет, что позволил этому разговору случиться — растерянно поднимает руки и с трудом выдерживает чужой взгляд. Кажется, Скарамушу ответ уже и не нужен. — Хорошо, — глухо проговаривает он. — Я бы в любом случае не мог просто так бросить того мальчишку. Он отстраняется, но Казуха впервые видит, каким живым было его лицо. В их первую встречу казалось, что Эи вырезала его из мрамора — холодным, показывающим отголоски только нужных ему эмоций. Идеальным прототипом для Сёгун Райден, идеальным предвестником — куклой, которая чувствует больше, чем может выразить. Но теперь Казуха думал, что никогда не видел никого человечнее. Скарамуш только учился проявлять заботу — и иногда неумело. Прятал обеспокоенность за недовольством. Верил, что люди непременно хотят от него чего-то взамен. И все его чувства отражались у него на лице — быть может, Казуха просто не вглядывался. Быть может, им просто не хватило времени. Но когда они встретятся, он будет смотреть и смотреть. Потому что никогда не видел ничего красивее. — Скара, — выдыхает Казуха. — Где же ты? Что-то меняется у Скарамуша во взгляде. А потом он вдруг улыбается — тепло, как солнечный луч. Совсем не так, как улыбается Эи. Смотрит чуть искоса, чуть не смеется — и Казуха очарован, и восхищен… ….и не сразу понимает свою ошибку. — Я? — Скарамуш чуть склоняет к плечу голову. — Я в Сумеру, Казуха. Шерстяная ниточка на запястье разматывается, сворачивается в клубочек, уводит за собой далеко-далеко — прочь с побережья, от старой хижины и куклы с целым миром во взгляде. Казуха закрывает глаза — и открывает их уже посреди шумной сумерской площади.