Разговоры с тенями

У Кабукимоно не было родственной души. Как не было ее ни у Куникудзуши, ни у Сказителя. Тот, кто от растерянности назвался странником, продержался меньше их всех — не прошло и дня, прежде чем вернувшиеся воспоминания без остатка уничтожили эту личность — и тоже не получил метку. Даже обидно: в конце концов, он вел себя как один из тех наивных идиотов, каких любила судьба. В трудные дни он винил во всем Вельзевул — мать, что обрекла на одиночество свое нелюбимое создание; винил ту несносную лисицу, чьи угрозы уничтожить его так и не сбылись. Они были виновницами его греховного существования, но даже сумей он им отомстить — исход его собственной судьбы не изменится. У Скарамуша не было родственной души. И за кого бы его ни принимали, он оставался проклятой куклой. — Кто такой «Мальчик-в-Шляпке»? Так вообще можно расписываться? — усмехается Скарамуш. А затем опускает взгляд чуть ниже и понимает, что название самой исследовательской работы кажется ему подозрительно знакомым. Остро выведенные буквы складываются в лаконичное «Опровержение…», а небрежная помятость уголков выдает, что текст хранился неподобающе. — Недавно один из студентов нашел эти листы в диссертации Акабы по «Краткому анализу...» и принес библиотекарю, — вкрадчиво начинает Кусанали. — Тот отсмотрел все каталоги, но так и не нашел ни имени талантливого ученого, ни даже самого упоминания этой исследовательской работы. Занимательно, не правда ли? — Пошли своего Махаматру, пусть разберется, — бросает Скарамуш. Слова звучат резче, чем должны. Хотя он и сам не знает, на что надеется: Кусанали ясно дала понять, что все решила, не дожидаясь его. Думать нужно было прежде, чем ворох бумаг оказался на полке. — Махаматра ищет и карает преступников, — отвечает Кусанали. — А стремление к знанию нужно вознаграждать. Поэтому я отправила заявку с этой работой на участие в турнире даршанов. — Ты сделала… что? — Скарамуш порывисто вздыхает. — Отправила заявку на турнир даршанов, — повторяет она. — Или что, ты думаешь, автор статьи будет против? Любой студент приветствовал бы такую возможность. — Я не хочу, — срывается обреченно. Скарамуш не замечает, как листы «Исторической критки…» мнутся в его собственных пальцах. Кусанали с какой-то торжественной бережностью забирает их у него из рук и разглаживает уголки. Вмятины на бумаге походят на вереницу молний. — Это всего лишь турнир, — вкрадчиво повторяет Кусанали. — Академия по ошибке выбрала главным призом опасный артефакт, но я не хочу вмешиваться раньше времени. — Раньше времени? — почти перебивает Скарамуш. — Самое главное в любой операции — предотвратить опасность сразу же, как о ней становится известно. Никто не спускается в Бездну с неисправным оборудованием, понадеявшись, что оно не рванет! Никто не возьмет в горы агента, если с его сломанной ноги еще даже гипс не снят! — У нас здесь не Бездна, а Академия. (Через пару дней после этих слов пройдет испытание в пустыне — там, куда Академия ссылает на смерть неугодных и куда отступники бегут в надежде добраться до Фонтейна. Скарамуш окинет взглядом скромный паек — одинаковый для всех участников — и сразу же поймет, что восприимчивый к жаре валука шуна не выстоит до конца. В одну из пустынных ловушек попадет Фарузан: она выберется лишь потому, что в прошлый раз отдала сотню лет разгадывала механизм похожей. Скарамуш уже не будет уверен, где безопаснее: в Бездне, где тебя пытаются убить монстры и все зависит от поддержки товарищей — или на турнире даршанов, где организаторов зрелищность заботит большей безопасности, а за попытку объединить усилия Фарузан и Кавех дорого расплачивались) — Какие-то странные у вас награды, — злится Скарамуш. — За хорошую работу принуждают работать еще сильнее, а за победу в турнире присуждают проклятый артефакт. — Тебе не нужно побеждать, — Кусанали улыбается так, будто это все решает. — Просто проследи за порядком. Мне нужен свой человек — а ты ведь обещал стать для меня таковым? Скарамуш прерывается на полувздохе. В день когда стены сумерской тюрьмы смыкались над его головой, подобно павильону Сяккэи, он обменял свою свободу на шанс жить, а не слоняться в четырех стенах. И как бы болезненно внутри него ни корчилась гордость, он не был готов к еще одной сотне лет в темноте. — Впрочем, есть еще кое-что важное, — чуть замявшись, говорит Кусанали. — Мы распределили баллы особенным образом… Победа, вероятно, достанется тому, кто получит корону в третьем раунде, и это слегка осложняет дело. Могу я на тебя рассчитывать? — Да, — глухо отзывается Скарамуш. — Только впиши меня под нормальным именем. Не хочу быть «Мальчиком-в-Шляпке», это глупо звучит. — А мне оно кажется милым, — отзывается Кусанали. — Тем более, что всего на один турнир. Скарамуш вздыхает — но выслушивает ее слова терпеливо, уже не перебивая. Храм Сурастаны, бывшая тюрьма и нынешнее прибежище дендро архонта, прячется от людей на самой вершине дерева-города. И когда тяжелые двери наконец закрываются за спиной у Скарамуша, он несколько мгновений бездумно смотрит перед собой. Затем он наконец спускается по тонкому мосту-дорожке: чуть медленнее, чем ходит обычно, и стараясь держаться середины. И даже тогда кажется, что солнце давит ему на плечи и стягивает вниз — под ноги случайным прохожим, в самую тень, где Скарамушу и место. * * * У Скарамуша не было родственной души. Когда-то давно он с трепетом расспрашивал об этом Ниву и разглядывал буквы на чужом запястье. — Неужели ты не можешь запомнить имя собственной жены? — удивлялся он. Нива смущенно улыбался. — Ее имя было у меня еще до того, как мы познакомились, — говорил. — Так судьба подсказывает людям, как найти тех, кто станет нам дороже всего. Тогда Скарамуш чуть склонял голову набок, раздумывая о сказанном, и решительно задирал рукава — пытался найти хоть какие-то следы на собственной коже. — У меня нет никакого имени, — наконец хмурился он. — Значит, я никогда никого не встречу? — Судьба не всегда оказывается права, — успокаивал Нива. — В некоторых семьях и вовсе принято выжигать имена с запястий еще до того, как первая буква станет различимой. Например, в клане Каэдэхара. Скарамуш фыркал. — Я бы разозлился, если бы узнал, что мне выжгли имя. — Думаю, многих бы это разозлило, — улыбался Нива. — Но в каждом клане свои порядки. Когда родился Ёсинори, Кацураги предлагал и ему пройти обряд выжигания имени... Но я ответил, что мой сын вырастет и сам решит, хочет ли искать родственную душу. Скарамуш молча кивнул и поправил задернутые рукава. Нива проследил за этим движением взглядом, и на мгновение его глаза остекленели — будто он вспомнил о чем-то, что не давало ему покоя. — Не думай об этом слишком много, — произнес он. — Быть может, имя у тебя еще появится. И какое-то время Скарамуш ждал. Украдкой задирал рукава каждый рассвет — не проявилось ли? — и тут же забывал о своих надеждах до заката. И все же где-то на границах сознания мелькали мысли, что когда-нибудь и он встретит правильного человека — и сама эта встреча станет доказательством правильности существования самого Скарамуша. — Какая еще родственная душа? — лениво протянула кицунэ Гудзи. — Ты же кукла. У тебя у самого ни души, ни сердца. Кажется, тогда внутри Скарамуша что-то сломалось. В голове никак не хотело укладываться: всего мгновение назад кицунэ Гудзи с такой любовью говорила о его матери, что Скарамуш, кажется, впервые почувствовал себя человеком. Тем, кого внимательно выслушали, кому пообещали выслать на Татарасуну подмогу — о ком хотели заботиться . У кого, вопреки традиции, не забрали взамен на помощь золотое перо. А теперь та же кицунэ Гудзи так легко вынесла ему приговор. «У тебя нет души», — звучало в голове, когда Эшер указывал ему на вырванное человеческое сердце. Оно было изодранным, ссохшимся — словно бы даже ненастоящим — но кукольные ладони казались испачканными в его крови. В памяти Скарамуша это сердце было краснее, чем закат над кипящим морем. И пару лет спустя таким же красным казался огонь, съедающий все, что они построили с тем маленьким предателем. Потрескивала засушенная трава наку, тлели натасканные в дом лепестки сакуры, обугливалась кожа мальчишки и обнажались его кости — но для бездушной куклы в огне не нашлось покоя. Скарамуш мечтал, чтобы старая хижина стала и его могилой. Но Вельзевул, его такая же бездушная мать, сделала его совершенным механизмом. Оружием для защиты сердца бога, каким Скарамушу, вопреки всему, не суждено было стать. И как бы он ни хотел умереть в огне, он не мог. От правды не спрячешься: Скарамуш не был человеком, и простая человеческая жизнь никогда не была ему предначертана. Как порождение вечности, он должен был служить неизменной цели — и потому не мог жить в изменчивом мире людей. Здесь для Скарамуша оставался только красный — как клены павильона Сяккэи, как вырванное из груди сердце, как огонь в его несостоявшейся могиле. В тот день Скарамуш в последний раз позволил себе понадеяться — вглядывался в пустоту на своем запястье до тех пор, пока еще мог оставался в сознании. Имени там так и не появилось. * * * У Скарамуша никогда не было родственной души. И не будет. И в Снежной — как назло, будто ей не надоедало смеяться над несчастной куклой — судьба разыграла самое трепетное воссоединение родственных душ прямо у него на глазах. Первые годы в услужении Царицы были похожи на глоток воздуха. Когда Скарамуш стал Предвестником Фатуи, он почти поверил в правильность своего существования. Странно не поверить, когда каждый день, заходя в собор, здороваешься с доспехами и уважительно называешь их господином Капитано; когда с трудом избегаешь встречи с Дотторе целых семь раз — по одному на каждого клона — и еще на восьмой сбегаешь от него самого, пока Панталоне не уводит его сверять финансирование очередного эксперимента. И тогда у иконы какой-то забытой богини Скарамуш пересекался с Коломбиной — порождением тех времен, когда над Тейватом еще не было самой Селестии. И если верить тому, о чем шептались за пределами собора — последней феей, сумевшей сохранить человекоподобное обличье. — Береги душу свою, — кивала она ему при встрече. — Ибо печаль многих убила, а пользы в ней нет. И задувала свечу вместо того, чтобы поставить ее к иконе. — У кукол нет души, — привычно повторял Скарамуш. — У кукол нет, — соглашалась Коломбина. И Скарамуш отчего-то совсем на нее не злился. Этот разговор повторялся из раза в раз, но стоило ему оказаться поблизости, как она снова повторяла — «Береги душу» — и не слушала его возражений. В какой-то момент Скарамуш просто принял эту ее сторону: мысль, что и сама Коломбина была существом без души, сближала их и вызывала если не доверие, то уважение. А потом появилась Арлекино. С первого дня на нее поглядывали с недовольством — Синьора бесилась с ее почти рыцарского кодекса чести; Дотторе злился, что двери всех Домов Очага отныне для него закрыты. И тут, скрепя свое несуществующее сердце, Скарамуш признавал, что больше всего в Арлекино его раздаражала эта схожесть — в том, как она защищала своих воспитанников, он узнавал себя. И вспоминал собственные ладони, до крови стертые о стебельки травы наку. Только вот Арлекино его неприязнь совсем не чувствовала. Вместо того, чтобы сторониться и бросать на него такие же недовольные взгляды, она вдруг начала относится к нему как к близкому другу — таскала гостинцы из Фонтейна и Ли Юэ, забиралась с книгой на тот же диван, где читал он, и приглашала в Дом Очага на праздники. Скарамуш обычно срывался и посылал ее к Чайльду — не только потому, что Чайльд был у них вместо черта, но и потому что тот, вообще-то, был таким же непробиваемым. Арлекино понятливо кивала и таскала гостинцы уже для них обоих. И конечно, Скарамуш сам начал ее избегать. И конечно, он последним узнал, что Коломбина и Арлекино оказались родственными душами. …вместо того, чтобы привычно закатить глаза и вернутся к своим делам — написать отчет о прошлой вылазке в бездну или хотя бы побесить нет-мы-не-друзья Чайльда — Скарамуш отчего-то идет напрямую к Панталоне. Говорит: — У меня осталась пара незаконченных дел в Инадзуме, — и даже не ждет ответа, прежде чем выйти. * * * Итак, у Скарамуша не было родственной души. И теперь он, кажется, нашел тому новую причину: что вообще должно быть теперь написано у его человека на руке, «мальчик в шляпке»? Таких в Инадзуме — любого на улице за руку хватай. И беглые самураи, и селяне, уставшие от жары, и знатные господа… Скарамуш, можно сказать, успел попробовать себя в каждой роли. Но когда-то давно он надел шляпу, желая спрятаться от прохожих; скрыть приметы, по которым Вельзевул могла его опознать. И сам не заметил, в какой день оно потеряло смысл и обратилось простой привычкой. А теперь казалось, что для других — людей, не знавших его; людей, которых Скарамуш и сам не желал знать — шляпа стала первой и единственной чертой, по которой его узнавали. Кроме, пожалуй, нелюдимого характера; но и его никто не воспринимал всерьез. Каждый раз, когда Скарамуш желал остаться один, кто-то выскакивал из-за кустов с отвратительно сладким тортом или карточной игрой. Но вот незадача: Скарамуш ненавидит шум и сладкое. Поэтому он вновь и вновь находит себя в тихом углу вахуманской библиотеки, бездумно смотрящим на корешки книг. Студенты здесь почти не появляются, а само здание построено так, что внутри всегда темно и прохладно — так бумага хранится лучше. Скарамуш всегда пристраивается в самом далеком углу и просто… существует. Кусанали не звала его ни разу тех пор, как память к нему вернулась, и вплоть до недавнего разговора о турнире. Поначалу ее безразличие казалось благословением — и только спустя несколько дней Скарамуш осознал, как душила его неопределенность. Он думал, что Кусанали не даст ему вздохнуть: объявит его глашатаем и загоняет по деревням или втайне поручит несколько дел, в которых не хочет доверять матрам. Но дни сменяли друг друга, а Скарамуш слонялся по Сумеру как неприкаянный дух. Его сразила скука. Даже не так: его изнутри пожирало осознание бесполезности каждого потраченного часа. Впервые за сотни лет у него не было никаких дел, но и отдыхать Скарамуш не мог — стоило лишь прикрыть глаза, как его насквозь пронзало напряжение. Кусанали могла позвать его в любую минуту, и мысль эта зависла над его головой как Дамоклов меч. Итак, он с утра до вечера сидел в одном и том же углу вахуманской библиотеки, не зная, чем себя занять, и бездумно разглядывая корешки пылящихся там книг. Неудивительно, что в один день он заметил работу Акабы о Татарасуне. Неудивительно, что его привела в глухую ярость ложь о людях, которых Скарамуш считал семьей, и о месте, которое считал домом. Осознание болезненным колючим комом зарождалось у него в груди и доползало до каждой клеточки тела, мешало вдохнуть; в один момент Скарамуш уже почти не видел в рукописи ни слова. Мог только ненавидеть саму мысль о том, что кто-то возьмет в руки это порождение неразумности, прочтет — и поверит. Он не мог ни публично обвинить автора в клевете, ни угрозами заставить изъять текст — потому что тогда все непременно дойдет до Кусанали, и сам дьявол не сможет предсказать последствий. Поэтому Скарамуш обернул ненависть — в яд, яд — в чернила, чернила — в сухие сноски научной статьи. Они растекались черными пятнами по бумаге, но впервые за долгие годы Скарамуш не желал следить за почерком. Каждый день он просыпался с утра, шел в библиотеку вахуманы и выдавливал на бумагу свою беспомощность. Скарамуш никогда не скрывал, что был тем, кто уничтожил Райден Гокадэн; теперь же, считая себя виновником трагедии с горном, не желал скрывать и того. Он шагнул в Ирминсуль с единственной целью: уничтожить себя и тем самым спасти Татарасуну, — но добился лишь того, что теперь в его преступлениях люди винили кого-то другого. А Скарамуш ненавидел тех, кто не способен нести ответственность за поступки (ненавидел свою мать.) Опровержение статьи Акабы было его единственным способом ОБРАТИТЬ ИЗМЕНЕНИЯ В ИРМИНСУЛЕ. Скарамуш закончил свою работу за четыре долгих дня. В один миг ему показалось, что он искал не просто опровержения текста Акабы — в археологических отчетах и исторических (переписанных, перевранных Ирминсулем) документах, он искал себя. Крошечные несостыковки; пустоту там, где должен быть человек. Затем Скарамуш переписал готовую работу чистым почерком. Дважды. Так, чтобы каждую букву смог разобрать даже слепой; чтобы даже ребенок смог понять, как ошибался Акаба и как беззастенчиво перевирал и приукрашал факты. И уже неважно, что в его работах было собственными ошибками, а что — вмешательством Ирминсуля. Дрожащими руками Скарамуш вкладывал свое «Опровержение…» в чужую книгу. А затем, пробежавшись взглядом по тексту последний раз, вернул труд Акабы — уже со своим внутри — на полку. И вдруг ощутил пустоту. После нескольких дней непрестанной работы возвращаться к скуке и напряженному ожиданию, пока Кусанали вспомнит о его существовании, было невыносимо. Через несколько минут он выбрал себе другую книгу; на этот раз, о политике Инадзумы. Скарамуш уже представлял, с каким удовольствием осудит и разнесет каждое решение своей матери… Но работа не шла. В конце концов, он никогда не хотел и не рвался быть ученым. Скарамуш спускался в неизвестные уголки Бездны и добывал новые образцы для снежнайских лабораторий; расследовал подозрительные явления, как упавшие метеориты, и заключал свои выводы в одно короткое предложение: небо над головой — фальшь. Скарамуш не был глупцом — но в том, чтобы сидеть над бумагой, не поднимая головы, искать в чужих исследованиях подтверждения того, что ты и сам с рождения видел, и оформлять по всем правилам сноски, не было для него никакого интереса. Скарамуш закончил пару комментариев к «Политике...» и отложил ее в тот же день. Дни потянулись по-прежнему. Скарамуш вновь забивался в тихий угол вахуманской библиотеки и не знал, чем себя занять. Иногда мимо проходили студенты — с обреченным стоном искали нужные им тексты и тихо исчезали за дверьми, почти растворяясь в жаре сумерского дня. А Скарамуш вновь думал о Татарасуне и о том, что не сможет выносить всю эту ложь. Что Ирминсуль стал его высшим наказанием. Неудивительно, что Кусанали использует это против него самого. — Ты будешь в Вахумане только на время турнира, — повторит она. — Ты ведь не откажешь мне в этой просьбе? И будет в этих ее словах что-то — до боли в костях — знакомое. Когда Дотторе хотел в очередной раз закопаться в его внутренности, он задавал почти тот же вопрос: «Ты ведь не откажешь мне?..» А потом Скарамуш оказывался заперт в лаборатории и, ослепленный лампами, сам себе до крови разбивал руки и расцарапывал лицо. Исследования Дотторе длились по несколько дней, мелькали перед глазами пятнами и отдавались чем-то горьким — но стоило выйти из лаборатории, как Скарамуш не помнил даже собственных криков. Только клоны Дотторе становились раз за разом все лучше, все человечнее — созданные по образу и подобию инадзумской куклы, созданные быть лучше, чем инадзумская кукла. Для клонов Дотторе Скарамуш был Богом, но каждый из них Богов презирал. Просьбы Кусанали были другими — вместо замков на дверях они сковывали виной и долгом; вместо ножей были запылившиеся монотонные книги; вместо нескольких дней — искупление длинной в вечность. * * * У Скарамуша не было родственной души. И поэтому ему приходится мириться с обществом тех, кто подвернется на дороге. Например, Люмин — которая словно забыла о своих великих поисках и за один день умудряется и побывать на каком-то инадзумском фестивале, и потеряться в руинах времен Царя Дешрета. — Я просто использую телепорты, — пожимает она плечами. — Не понимаю, почему даже в Сумеру никто не знает, для чего они нужны. Скарамуш игнорирует это странное слово — телепорты — и принимает вездесущность Люмин как факт. Нужно же ей как-то наводить ужас на Фатуи — будто бы мало для этого ее власти над всеми стихиями, споровождения Паймон и полного отсутствия выдержки. Но теперь, когда турнир даршанов в полном разгаре, а Скарамуш самозабвенно его игнорирует, Люмин почти все время проводит в Сумеру. Она подсаживается к Скарамушу в каждой чайной и заводит «непринужденный», как ей то кажется, разговор. — Почему ты отсиживаешься здесь? — спрашивает она. Скарамуш неохотно отвечает: — Мое участие необходимо в третьем этапе, на большее уговора не было. — А разве ты не хочешь, чтобы твой даршан выиграл? — Мой даршан? Тишина, наступившая после этих слов, пахнет как дым над тлеющими углями. — Ты так недоволен, что Нахида пытается найти тебе здесь друзей, — замечает Люмин, и в ее голосе звучит какое-то искусственное веселье. — И чего ты так смущаешься? — ...смущаюсь? — переспрашивает Скарамуш. — Связи с этими людьми для меня бесполезны. Люмин вдруг тяжело вздыхает и смотрит на него с каким-то снисхождением, как взрослые смотрят на капризных маленьких детей, не принимающих очевидной истины. — У тебя не было матери, ты потерял Ниву и названного брата, — проговаривает она. — А теперь у тебя есть шанс прожить жизнь заново, найти новые связи взамен утерянных… — Люмин, — на лице Скарамуша на миг мелькает подобие ужаса. — О чем ты говоришь? Какие «замены» ты предлагаешь мне искать? Разве хоть кто-то из твоих многочисленных друзей может заменить тебе брата? — Ну, может, не в этом смысле, — чуть теряется Люмин. — Но Нахида ведь так старается. Она обходится с тобой как мать с сыном. — Где ты это видишь? Мы не близки, и она вызывает меня к себе только в случае необходимости. — Она заботилась о тебе, когда ты упал с робота… — Я очнулся в тюрьме, — вздыхает Скарамуш. — Она не выпускала меня оттуда до тех пор, пока я не пошел с ней на сделку. И я был под вашим полным контролем, пока память обо мне оставалась в Ирминсуле, а моя личность была опасна для Сумеру. — Но ты же преступник, — удивляется Люмин. — Разве могла она оставить тебя без присмотра? — Вот именно! Я преступник, и она обходится со мной соответственно! Замкнутый круг подобных рассуждений уже начинал порядком утомлять. В ответ на все объяснения Люмин вновь обращалась к началу и бросалась абстрактным «Нахида хочет как лучше», «Нахида помогает тебе подобреть» и «заботится о тебе». Но Скарамуш не чувствует, что когда-либо был другим — а Люмин так произносит это «подобреть», будто раньше Скарамуш убивал направо и налево. Будто бы образы, сложившиеся в ее голове, продиктованы тем, что она хотела бы видеть, а не реальностью. — Когда о человеке «заботятся», это значит, что ему помогают чувствовать себя лучше; что ним считаются, — устало проговаривает Скарамуш. — А она против моей воли и без моего ведома опубликовала мои работы; затем точно так же вписала на вахуману под прозвищем, которое я не выбирал и нахожу абсурдным. И у нее во всем есть своя выгода. Люмин молчит. — Мне не нравится думать, что Эи — единственная твоя мать. — Но это не изменить, — Скарамуш складывает на груди руки. — Да и смысл? Быть может, четыреста лет назад, когда я только очнулся в павильоне Сяккэи и понял, что совсем один, мне и была нужна мать. Но уже как несколько столетий я достиг совершеннолетия по всем возможным системам исчисления. Мне не нужен никакой ответственный взрослый, кроме меня самого. — Ты звал Вельзевул по имени, когда сражался с Нахидой. — И ты думаешь, я хочу, чтобы она кормила меня с ложечки и отдавала в школу? — фыркает Скарамуш. — Нет, я хочу сразиться с ней один на один. Хочу, чтобы она проиграла мне. Чтобы всю жизнь боялась вновь оказаться на поле боя против того, кого считала никем. — Все опять сводится к мести, — вздыхает Люмин. — Вельзевул должна признать во мне свою ошибку, — давит Скарамуш. — И это признание мне нужно от моей создательницы. Никто иной его дать не в силах. — Но теперь такое признание невозможно, — настаивает Люмин. — Она не вспомнит тебя. Неужели ты так и будешь жить? Не позволишь никому исцелить себя? — Раз ты так умна, иди и живи без Итэра, — взрывается Скарамуш. — Зачем продолжаешь его искать, если уже понятно, что он выбрал Бездну? У тебя столько друзей! Почему бы тебе не остаться здесь, в Сумеру, и не сделать вид, что Кусанали — твоя младшая сестренка? Он обессиленно откидывается на кресле и переводит взгляд. Зерно истины в словах Люмин есть: может статься, что признание Вельзевул Скарамуш никогда не получит. Но он должен сдаться сам, ощутить, осознать это мгновение — когда что-то станет последней каплей, после которой он откажется от мыслей о матери. И тогда для жизни ему будет хватать признания самого себя и доверия тех немногих, кого он считает ближе остальных: товарищей… особенно тех, кого теперь он особенно боится назвать семьей и друзьями. И это не будет «исцелением». И тем более — это не кто-то другой «исцелит» Скарамуша. Он придет к этому сам, перекроит изнутри голову и мысли. Научится смотреть в зеркало и чувствовать себя достаточным, правильным. …это все звучит как утопия. — Ну хорошо, не мать, — поправляет себя Люмин. — Но вдруг ты подружишься здесь с кем-то так же, как дружил на Татарасуне… С Сетосом, например. — А, Пустынный Зеленогляд? — усмехается Скарамуш. — Навязчивый, шумный, не понимает слова «нет» и видит во мне огромную ходячую шляпу. — Ты дал ему прозвище? — А он меня что, по имени зовет? Люмин хмурится и отводит взгляд. — Здесь ты прав, — она осторожно подбирает слова. — Почему Нахида так настаивает на «мальчике-в-шляпке»? Ты уже менял имя трижды, и ни к чему новому это тебя не приводило. Куникудзуши ненавидел Кабукимоно, Сёки-но Ками терпеть не мог Сказителя, и все они забывали, что по сути один человек. Скарамуш ничего не отвечает. Он так устал от того, что ему лезут в душу — но теперь, когда все люди, которых он выбрал сам, не помнят о нем в своей жизни, Скарамушу — да, приходится мириться с обществом тех, кто подвернется на дороге. — Мне больно смотреть на то, как ты во всех смыслах отказываешься от собственной жизни, — заканчивает Люмин. Какое-то время они молчат. Потом программа турнира на сегодня заканчивается, чай в кружке — из-за лютой жары — так и не остывает, а Люмин уже говорит о чем-то совсем другом. О том, как ее беспокоит предстоящая поездка в Фонтейн, и как о Натлане за все время своих путешествий она не узнала ни весточки. — Там только кучка отсталых деревень, — подмечает Скарамуш. — У них страшный голод, и они воюют между собой за кусок кости с мясом. А Мурата и вовсе безумна. Поверь, ты не хочешь встречать этих людей раньше времени. Люмин коротко кивает и собирает вещи. Затем она плетется вслед за Скарамушем по сумерским улицам — какая-то потерянная и уставшая. Быть может, одно единственное слово об Итэре сломало внутри нее какой-то стержень, или же излишний идеализм каждый вечер оборачивается сомнениями и пожирает ее изнутри. Скарамуш не спрашивает, потому что не хочет. Он идет, спиной чувствуя ее присутствие, и смотрит на дорогу перед собой: солнце уже близится к горизонту, и по полузнакомым улочкам расползаются длинные тени. Скарамуш с трудом подавляет себе желание перешагивать их. И в тот момент, когда Люмин уже собирается попрощаться, из дверей какой-то таверны вырывается громкий крик: — Помогите! Фатуи нападают!