Разговоры с тенями

— Здесь Фатуи! — раздается со стороны какой-то неприметной таверны, и толпа людей тотчас же вываливается наружу. Скарамуш тяжело вздыхает, уже догадываясь, как закончится сегодняшний вечер. Люмин сразу выхватывает меч из ножен — он выходит из них с таким жалобным лязгом, словно бы сам не особо рвется в битву. Если бы у мечей было сознание, этот бы сказал: «Я вам не кухонный ножик, чтобы работать без выходных». — Это не наше дело, — бросает Скарамуш. — Если не хочешь сражаться с ними, я справлюсь сама, — и уходит в сторону криков. Скарамуш чувствует себя почти уязвленным. В конце концов, за последнее время ему приходилось пару раз встречаться с отрядами Фатуи — и если те по какой-то причине нападали первыми, расправлялся он с ними без промедления. Вот только сейчас в этом не было никакого смысла. Кто вообще поверит, что Фатуи устроят разборки в какой-то архонтами забытой таверне? Это было против устава. Тем более, когда поблизости нет ни одного предвестника — во всяком случае из тех, кого агенты могли припомнить. Люмин поверит. И потому сейчас она раскрывает дверь в таверну — и вдруг замирает в нерешительности. — Что не так? — с прежним недовольством бросает Скарамуш и окидывает взглядом происходящее. Для себя он не находит ничего удивительного. Столы и стулья с грохотом ударяются о стены, и середина зала оказывается относительно пустой. С ревом и ругательствами трое нападают на одного — и они не то изрядны пьяны, не то впервые держат мечи в руках: как бы то ни было, полагаются на грубую силу и только на нее. И неизменно мешают друг другу. Их соперник выглядит усталым, как после тяжелой дороги — и все же легко парирует удары всех троих и уворачивается от летящих в него стульев. Одежды выдают в нем инадзумца, скинутая куда-то в сторону теплая накидка — заплутавшего путника. Он то и дело оглядывается по сторонам — кто так вообще делает во время боя — словно больше переживает за состояние таверны, чем свое собственное. А еще в его движениях есть что-то до боли знакомое. Скарамуш отгоняет от себя эту мысль прежде, чем она успевает принять форму. — Это обычная пьяная драка, — фыркает он. — В Натлане и не такое бывает. Люмин лишь рассеянно качает головой. Ее странное поведение напрягает лишь сильнее — но сколько Скарамуш не вглядывается, он не может заметить ни каких-то ловушек, ни другой серьезной опасности. На Фатуи сражавшиеся не походили тем более. — Я разберусь, — вздыхает наконец Скарамуш, осторожно забирая у нее клинок. И шагает вперед. Тяжесть клинка в руке отдается почти забытым ощущением — ветер мешается со смертью — и в голове мелькает мысль, что Скарамуш успел соскучиться по мечам. В последнее время ему привычнее стало использовать катализатор: маневренность выше, хорошая дальность атаки и, что немаловажно, контролируемая высота. Но сейчас меч словно сам просится в руку. И Скарамуш знает, почему. Незнакомец в красном безупречно владеет искусством Иссин. И при этом… — …нашел время сдерживаться, — бросает Скарамуш, оказываясь прямо перед нападавшими и тут же отбрасывая всех троих на шкафы с посудой. За спиной раздается пораженный вздох, который тотчас же тонет в общем шуме. Один из нападавших каким-то чудом заставляет себя подняться, и Скарамуш толкает его ногой в грудь — тот хрипит и сдвинуться больше не пытается, только кидает в их сторону озлобленные взгляды. — Не знал, что у нас теперь принято защищать Фатуи! — цедит он сквозь зубы. Скарамуш с шумом набирает в грудь воздух — и даже не пытается сдержать смех. — Это он-то Фатуи? — весело начинает он, оборачиваясь на незнакомца. — У нас точно не учат думать о столах и стульях, когда идешь один на троих! …и тут же забывает о том, что хотел сказать. Незнакомец смотрит на него с непонятной нерешительностью, почти с испугом. Кажется даже, что узнает — хотя точно не должен — и пытается подобрать слова для важного, давно предрешенного разговора. У незнакомца волосы спутаны и черты лица мягкие; улыбка, должно быть, мягкая тоже. Красивый, думает Скарамуш, и это знакомая красота — до рези в глазах, до слов поперек горла. А глаза у незнакомца красные — как кленовые листья в павильоне Сяккэи, как вырванное из чужой груди сердце, как горящая хижина вдалеке. Скарамуш смотрит на него и видит свое четвертое предательство. * * * С Панталоне в Фатуи временами осторожничали даже больше, чем с Шутом. В конце концов, нет и не было ничего страшнее, чем урезанный бюджет и неодобренная смета. И когда Скарамуш бросает свое: — У меня есть незаконченные дела в Инадзуме, — он подписывает себе приговор. Но какая в-бездну-ее разница, если над морем слегка показывается раскаленная кромка рассвета, а с клинка Скарамуша кровь капает в воду. Тогда, на берегу острова Наруками, он впервые чувствует в руках божественную власть: решает судьбы людей без оглядки на чей-то приказ и смеется над чужой слабостью. И пусть его образ не воплотили еще ни на одной иконе! Когда воплотят, даже Коломбина будет возносить ему молитвы. И когда он шагает вперед, чтобы обезглавить последнего из сбежавших кузнецов, он совсем не думает о пощаде — потому что его послание не для смертных. Для Вельзевул. Его грешной матери, собственными руками впустившей в мир неведомое прежде существо. Единственной, кто поймет, кто на целую вечность запомнит: сыну, которого она отвергла, хватило одной ночи, чтобы навсегда уничтожить гордость ее страны. Мастерство, без которого и сама страна ее неизбежно падет. А потом последний живой кузнец поднимает глаза — и Скарамуш вздрагивает. Потому что черты его лица — слишком мягкие для человека, чей взгляд пронзает насквозь. И потому что прежде так на него смотрели только одни глаза. — Знаешь ли ты кого-нибудь по фамилии Нива? — почти шипит Скарамуш и с трудом сдерживает дрожь в руке. Кузнец не пытается скрыть легкое удивление, когда отвечает: — Так звали моего пропавшего отца. — Пропавшего? — фыркает Скарамуш. — Ты хочешь сказать, сбежавшего с семьей с Татарасуны, как только дела стали совсем плохи? Бросившего своих слуг и друзей? Оставившего ссохшееся сердце обреченной на жизнь кукле? — Мой отец не был великим человеком, но трусом и предателем его не назовешь, — сухо проговаривает кузнец. — Когда стало известно об его исчезновении, остров обыскали трижды, но не нашли ни одного пропавшего корабля или лодки. Отца признали погибшим, а нас с матерью приняли в клан Каэдэхара. — Многого ты не знаешь, — Скарамуш снова шипит. Лезвие его клинка пачкает кузнеца чужой кровью, но тот лишь усмехается — словно знает, что сегодня его не убьют. Нет, правда знает. Видит, что клинок Скарамуша не понимает своего хозяина — считывает по движениям, как умеет всякий мастер Иссин. Потому говорит: — Я знаю достаточно, чтобы верить в своего отца. …и клинок падает из руки Скарамуша. Из груди прорывается лающий смех — подумать только, этот предатель Нива сумел обмануть не только бесполезную куклу, но и собственную семью. Скарамуш переводит взгляд на кузнеца — был ли это Ёсинори? — и не может отказать себе в еще одной насмешке. — Доверчивость и так стала тебе достойным наказанием, — наконец произносит он. — Я отпущу тебя. Но лишь потому, что хочу посмотреть, какой конец тебе предрешен. В голове мысли бьют колоколами — с трудом удается заглушить внутренний голос, твердящий, что остатки Райден Гокадэн еще прячутся где-то на острове. Скарамуш отворачивается, но пока не уходит: снова перекатывает на языке имя-послание, что вот-вот прогремит на всю Инадзуму. — Скажи ей, что меня зовут Куникудзуши. Теперь можно уйти. * * * Первое правило, которому учат новобранцев в Фатуи: не подставлять спину. Особенно если рядом нет никого из твоих товарищей. И чем выше ты получаешь звание, тем осторожнее приходится быть: любой в отряде может оказаться ставленником Цисин — и так до тех пор, пока ты не станешь Предвестником и не потеряешь всяческое доверие ко всему живому. Скарамушу терять было нечего. Людям он перестал верить еще в тот момент, когда ссохшееся сердце упало ему под ноги. Но теперь он стоит здесь — посреди сумерской таверны с клинком в руках — и не может понять, почему так легко прикрыл собой незнакомца. — Да они оба из Фатуи! — прикрикивает нападавший. Скарамуш жалеет, что не ударил его сильнее. Жалеть Скарамуш не любит. Разворачивается в его сторону, прокручивая на языке что-то ядовитое, насмешливо склоняет голову — и вдруг чувствует, как его осторожно придерживают за рукав. — Пусть говорит что хочет, — произносит незнакомец. Голос у него легкий, как солнечные лучи в Инадзуме. И Скарамуш отчего-то позволяет себя остановить — лишь на мгновение прикрывает глаза, успокаиваясь. — Он прерывает наш разговор. — Тогда я буду рад, если ты не дашь себя отвлечь, — незнакомец улыбается. Очевидно, что до этого они молчали. За дверью раздается внезапный шум. Среди напористого сумерского говора — Скарамуш так и не смог к нему привыкнуть — узнается голос Люмин. Подоспевшие матры требуют немедля пустить их внутрь, и Скарамуш резко вспоминает, что клинок Люмин все еще у него в руках. Он отпускает его, позволяя раствориться в воздухе и вернуться к своей владелице. Пустота отчего-то ощущается в руке непривычно. — Здесь Фатуи! Помогите мне! — с новыми силами кричит нападавший и кидает на дверь жадный взгляд. Времени на разговор не остается. Скарамуш быстро оценивает обстановку: разбросанные по таверне столы и стулья, в углу — помятая снежнайская шуба. Идиот, вопящий о Фатуи на весь город, и двое его вырубленных подельников. Серебряная брошь на груди у незнакомца. Знакомая: кровь помешалась со льдом. Все вокруг говорит не в их пользу. И, стараясь не думать, с каких пор появилось это странное «мы», Скарамуш тянет незнакомца следом за собой — через окно.