Разговоры с тенями

Впервые Казуха задумывается о том, какой может быть их со Скарамушем встреча, когда вырезка из газеты уже спрятана у него под подушкой. Все, что Казуха знает, — что Скарамуш из Фатуи, что большая часть мира считает его преступником и что одевается он по-инадзумски. А еще Скарамуш где-то там, далеко за морями, и перебраться к нему неимоверно сложно. Казуха мечтает о том, как построит лодку. Как оттолкнется от берегов Инадзумы в один из дней Ханами, и никто не заметит его исчезновения — даже электро архонт. Лодка прибьется к Терновому порту, или к Гавани Ли Юэ, или где угодно еще — но неизменно на той стороне Казуху встретит Скарамуш. И все у них будет хорошо. О том, что за этим «хорошо» кроется, Казуха тогда не думал. А потом все случается слишком быстро — лязг мечей, бег по опустевшим улочкам Сумеру и ветер в чужих руках. Удушливая тишина, когда они расходятся на границе города. Казуха долго смотрит ему вслед и не может понять, что чувствует — мысли смазанные, а невысказанные слова царапают горло. Скарамуш в ночи словно растворяется, сговаривается с сотней теней и за ними же прячется. Когда за углом в последний раз мелькают синие ленты его шляпы, Казуха делает глубокий вздох. Как бы то ни было, их первая встреча прошла… неплохо. Конечно, Скарамуш почти напал на него. Конечно, теперь он думает, что Казуха как-то связан с Люмин и какими-то ее планами в отношении Скарамуша — но они хоть немного поговорили. Они теперь знакомы. Скарамуш здесь, в том же городе, что и Казуха. На то, чтобы найти ночлег, уходит еще одна маленькая вечность. Постоялый двор оказывается местом тихим и незаметным, к комнате Казуху проводят при свете одинокой свечи — ее воск капает прямо под ноги, на деревянный пол. Внутри — одно большое окно. Лес сквозь него кажется непроходимым и словно бы синим, на горизонте расцарапана тонкая грань рассвета. Казуха снимает с себя одежду вместе с усталостью — и невольно отстегивает с внутренней стороны рукава брошь, смотрит на нее как в первый раз, осторожно прикасается к чуть грубоватым камням. А потом вдруг падает на кровать и сжимается клубочком, прячется под одеялом и от сумрачных лучей, и от всего Сумеру — и серебро броши все еще обжигает ему пальцы, когда он тянет ее к груди. Думает лишь об одном: заснуть как можно скорее. Сон не идет. * * * — Так откуда ты взялся в Сумеру? — будничным тоном спрашивает Люмин, незаметно, как сама думает, подливая ему чай. — Я слышала, что Алькор прибывает в Порт-Ормос только через несколько дней. — Алькор прибывает в Порт-Ормос? — переспрашивает Казуха. А ведь так оно и есть. Бэй Доу упоминала, что после Снежной она сразу отправится в Сумеру, а потом снова в Инадзуму — из-за просьбы Казухи ей пришлось сильно изменить привычный маршрут. «Ты ищешь его дольше, чем я тебя знаю», — сказала она тогда. — «Мондштадт и Ли Юэ продержатся пару-тройку недель без сумерских специй, раз уж у нас есть дела поважнее». Казуха едва ли мог найти слова благодарности — но сама Бэй Доу лишь молча обняла его. — Да, и я удивлена, что ты не с ними, — продолжила Люмин, пытаясь поймать его взгляд. — Случилось что-то непредвиденное? — Нет, я… — Казуха чуть повел головой. — У меня появилась пара дел, которые я не смог бы решить на Алькоре. Люмин тотчас же помрачнела. — Фатуи, — бросила она. — Это никак не связано с Фатуи. На стол ложится тяжелая меховая шуба. Казуха почти вздрагивает, когда узнает ее, но молчит. Посреди жаркого Сумеру снежнайская шуба смотрится неуместно - кажется, пара прохожих даже оборачивается на них, а другие посетители уличной таверны перешептываются и собирают вещи. — Шубу вчера забыл ты, — четко проговаривает Люмин. — Несколько человек это подтвердили. И даже если бы не они, я все равно запомнила брошь на твоей груди. — Так ты тоже была там? — Да, — она на мгновение прикрывает глаза. — Да, была, и растерялась настолько, что не знала, кого спасать: их или тебя. Казуха едва заметно усмехается. — Тогда я рад, что говорю сейчас с тобой, а не с матрами. — Это намного серьезнее, чем ты думаешь, — Люмин хмурится. — Тебя взяли Предвестником? Под каким номером? — Двена… — Казуха запинается. — Меня не брали в Предвестники. — Ты ведь понимаешь, что я все слышала? Казуха беспомощно роняет голову себе на руки. — Это была шутка, которую даже не я придумал, — бормочет он. — Пожалуйста, Люмин. Последние несколько дней выдались очень тяжелыми. Еще вчерашним утром он пробирался сквозь снег следом за Марьей, пробовал снежнайские оладьи и принимал подарки из рук Царицы; днем оказался втянут в воспоминание и собирал на лекарство морские грибы; а уже вечером Скарамуш был наконец здесь, рядом. Это было слишком даже для Казухи — а он, казалось, давно привык к тому, какой изменчивой может быть жизнь. — Послушай, — Люмин старательно подбирает слова. — Я не знаю, что связало тебя с Фатуи… — Нет, — прерывает ее Казуха и чуть качает головой. — Хорошо, давай сделаем так. Он протягивает вперед руку. На его запястье все еще повязана красная нить — та самая, что обернулась клубочком, привела его в воспоминание и вытянула обратно. Люмин чуть заметно хмурится, разглядывая ее, и словно пытается что-то вспомнить. — От Фатуи я получил клубочек, — проговаривает Казуха. — Оберег, в который можно подвязать любое воспоминание. И если человека, подвязавшего воспоминание, нужно найти, то клубочек выведет к нему, где бы он ни был. — Это как улучшенная капсула мудрости? — бормочет Люмин. Казуха едва заметно пожимает плечами и вздыхает, прежде чем продолжить. — Фатуи обещали, что клубочек выведет меня к родственной душе, — припечатывает. — И он вывел. Если бы у Люмин было что-то в руках, она бы это выронила. — Не может быть, — выдыхает она. — Он ведь кукла? — Эи подтвердила, что такое возможно, — Казуха чуть склоняет голову к плечу. — К тому же его имя было у меня на запястье сколько я себя помню. Исчезло после того, как Скарамуш… стер себя из Ирминсуля, если я правильно понял. Если Люмин удивлена, что Казуха называет Райден по имени, виду она не подает. Где-то в толпе раздается недовольный голос, а затем чей-то смех. Казуха невольно настораживается — воздух становится все тяжелее, отдает каким-то резковатым запахом. Голос Люмин кажется громким, как колокол. — И что ты об этом думаешь? — спрашивает она. — Если помнишь его прошлое, то должен знать, что Скарамуш… непростой человек. Не говоря уже о том, что он убивал и распространял глаза порчи. — Вчера мы встретились впервые, — уклончиво отвечает Казуха. — Но я успел поговорить со многими его знакомыми, и понял, что очень хочу узнать его сам. — А если судьба ошиблась? — Если судьба ошиблась, никто не помешает нам разойтись и сделать вид, что мы друг друга не знаем, — он чуть заметно улыбается. — Но решение должно быть нашим. А потом краем глаза он вдруг ловит движение — словно бы совсем близко, словно бы опасность — и почти хватается за собственный клинок. Оглядывает толпу и выхватывает взглядом его: высокого человека с копной чего-то черного на спине. Человек совсем не чувствует чужих взглядов, стоит спокойно, разговаривает с кем-то таким же высоким — Казухе на мгновение кажется, что он узнает собеседника — а затем заворачивает куда-то в сторону уже в одиночестве. — Извини, мне нужно идти, — бросает Казуха. И надеется, что ветер поможет ему отыскать в толпе того высокого человека. Шуба так и остается лежать на столе. Люмин вздыхает, сворачивает ее и думает уже не возвращать — в конце концов, рано или поздно ей придется дойти до Снежной, с Итэром или еще без него. «Если судьба ошиблась, никто не помешает нам разойтись». Скарамуш может посчитать это очередным предательством. Или даже издевкой — смотри, ты не нужен даже своей родственной душе. Проигравший, забытый, вынужденный служить своей победительнице и жить среди тех, кто никогда не поймет его — сколько еще он продержится в этой роли, прежде чем сотрет с лица земли и остальных, и самого себя? Быть может, Казуха станет для Скарамуша одной из спасительных нитей, причиной вытянуть себя из тени, из глухой самоненависти. Или же станет его точкой невозврата. Чем-то страшнее, чем уничтожение Райден Гокадэн. * * * Когда Скарамуш возвращается из Инадзумы — потерявший меч, злой и едва ли отомстивший — в Заполярном дворце его встречает тихий скрип пера и слабое колебание свечей. Панталоне его появление замечает не сразу: перелистывает еще пару страниц с отчетами и чуть заметно качает головой, прежде чем поднимает глаза. Скарамуш ждет, что ему укажут на его место. — С возвращением, — слышит он вместо этого. — В Инадзуме ты славно повеселился. — Шут, должно быть, мной недоволен, — усмехается Скарамуш. — Отчего же? — Панталоне наконец откладывает в сторону перо. — Благодаря твоей вспыльчивости Снежная получила много талантливых кузнецов, а Инадзума лишилась своего главного преимущества. И если народ взбунтуется, Сёгун уже не сможет успокоить его за пару дней. Скарамуш фыркает. — Звучит так, словно бы на это вы и рассчитывали. — Фатуи должны быстро понимать ситуацию и извлекать из нее выгоду, — Панталоне медленно кивает. — Но это не значит, что мы одобряем бездумные поступки. Его улыбка кажется приклеенной к лицу, и сам он напоминает змея. Иногда Скарамуш почти верит, что Царица подобрала его на склоне Медной горы, обратила человеком и наказала беречь казну — слухи, конечно, еще и не такие по дворцу ходили. Кто-то считал, что нельзя долго смотреть Панталоне в глаза, иначе замрешь и пойдешь на корм тем же змеям. Скарамуш из чистого упрямства взгляд никогда не отводил — по званию он все еще шестой, а Панталоне все еще девятый. Ужин из Предвестника змеям обошелся бы слишком дорого. — Куникудзуши, — вдруг растягивает Панталоне. — Это имя было дано тебе при рождении? Скарамуш прикрывает глаза на пару мгновений. — Нет. Мать покинула меня уже на пятую ночь. — Ты говоришь про какой-то обряд? — со сдержанным любопытством спрашивает Панталоне. — В Инадзуме имена детям дают на седьмой день, — Скарамуш чуть пожимает плечами. — А она и дожидаться не стала. — Так откуда тогда взялся «Куникудзуши»? Иней на окнах складывается в причудливые узоры. Несколько мгновений Скарамуш бездумно разглядывает их — уже к утру они растают, перестанут существовать. И зачем только им было рождаться? Разве есть значимость в такой бесцельной жизни? — Это амплуа театра Кабуки, — отвечает Скарамуш. — «Разрушитель государства». Когда-то я хотел себе такое имя. Больше нет. …теперь Скарамуш не мог перестать думать о том, что «Куникудзуши» всегда будет связан с Вельзевул. Даже когда ее Инадзума падет, «Куникудзуши» придется носить то же имя — разве следует ему носить имя исчезнувшего народа? Разве следует брать имя назло божеству, которое ты собираешься повергнуть? А еще «Куникудзуши» проиграл — не довел до конца дело, не швырнул голову последнего кузнеца прямо матери под ноги. «Куникудзуши» оказался слишком слаб. Скарамуш был сильнее. — Выходит, «Куникудзуши» — это послание, — задумчиво повторяет Панталоне. — «Я разрушу твою страну». Правильно ли я понимаю, что стоит ждать и другие… провокации, подобные уничтожению кузнецких школ? — Свержение богов входит в планы Фатуи, — чуть кривится Скарамуш. — Мне незачем спешить. Он уже собирается уходить, когда взгляд его падает на одиннадцать золотых ларцов, выстроившихся в ряд за спиной Панталоне. Здесь, в своем кабинете, он хранит самые ценные предметы приближенных к государыне Царице людей. Ларцов одиннадцать — по одному на каждого Предвестника — значит, и для Скарамуша здесь приготовлено место. — Могу я оставить у тебя одну вещь? — неожиданно для самого себя спрашивает он. — Сдать в банк на хранение? — уточняет Панталоне. — Плату за обслуживание ячейки спишу с твоего обычного счета. На какой срок? Он и правда достает с полки один из ларцов — шестой по счету — и ловко открывает колдовской замок. В то мгновение за движениями его рук невозможно уследить. — Не знаю, надолго, — проговаривает Скарамуш. — Быть может, заберу, когда Селестия на Инадзуму упадет. «Никогда» читается между строк. Но Скарамушу уже все равно — новое поражение, как и каждое до него, отдается тяжестью во всем теле; желанием разломать кости и руками вытащить из себя горечь и злость. Отказаться от себя, перечеркнуть от и до каждое из своих имен. Скарамуш достает перо — то самое, что когда-то нашел при себе в павильоне Сяккэи; что не забрала у него в обмен на помощь Гудзи Яэ и что еще вчера должно было стать для него ключом во дворец. Золотое, с дорогими гравировками. В руках противно держать. — А знаешь, делай с ним что хочешь, — бросает Скарамуш. — Можешь продать, можешь использовать ради общего плана… Мне все равно. А потом уходит, даже не обернувшись. С тех пор про золотое перо он даже не вспоминал. Оно осталось где-то в глуби кабинета Панталоне, в одном из одиннадцати ларцов, в каждом из которых — по несостоявшейся смерти. Смерть Скарамуша — на конце пера. Сжигает до костей, как молния.