Разговоры с тенями

Чай в Сумеру горчит совсем по-другому. Его привкус оседает на языке специями, а не травами — за дни турнира Скарамуш обошел не одну чайную, но так и не нашел то, что хотел. И дело было определенно в перце и молоке. Кто вообще придумал, что в чай нужно добавлять молоко и перец? Нет, так продолжаться не может. В предпоследний день турнира Скарамуш делает большой крюк по городу и заворачивает на Большой базар. Почти сразу он жалеет о том, что поступился своими принципами: голоса сумерцев в среднем раза в два громче, чем у снежан или тем более инадзумцев. Торговцы бренчат в лавках товарами, зазывают покупателей и ругаются на воришек. Слова с их языков срываются быстро и громко, а движения их мелки и шустры. Когда Скарамуш наконец находит инадзумские чаи, он чувствует себя уставшим. Ему хочется прикрыть руками уши и закрыть глаза, и названия знакомых трав уже едва придают ему сил. Он расплачивается, даже не торгуясь, — чем заметно расстраивает продавца — и думает лишь о том, как вернется к себе. Сумерцы движутся как стайка мелких рыб: быстро, с легкостью изворачиваясь и избегая столкновений. Иностранцы так не умеют; их всегда видно в толпе. Один фонтейновец, не подгадав ход толпы, врезается в торговую лавку. Скарамуш взглядом провожает рассыпавшиеся фрукты, — а через мгновение торговец срывается. Толпа собирается на крик. Дети-попрошайки собирают побитые фрукты под сапогами у взрослых; виновник беспомощно краснеет и отсыпает торговцу больше монет, чем тот заработал бы за неделю. Торговец спрашивает с него десять сверху. Такие мелкие разборки Скарамуша лишь раздражают; напротив, для сумерцев они становятся предлогом поторговаться и поводом для пересуд на ближайшие пару дней. К улице стекается все больше зевак. Тот, кто осмелится к ним приблизиться, неизменно окажется проглочен толпой, и Скарамушу плохо о том даже думать. Ветер сам собирается на ладони — но Скарамуш резко сцепляет ее в кулак, чуть не поранившись о потоки. Будь его воля, он уже разогнал бы всех силой, — но слухи легко дойдут до Кусанали, и черт знает, как она поведет себя. Быть может, отчитает его за плохое поведение или лишит сладкого на месяц (и неважно, что Скарамуш сладкое и сам в рот не берет). Он так и не понял, кем она себя назначила над ним. Соцработницей? Неважно. Скарамуш редко видит ее — и не горит желанием менять такое положение вещей. Все, чего он хочет — это пару часов спокойствия, тишину и чтобы Сумеру стоял на земле, как все нормальные города, и улицы не висели над обрывом. В Снежной Скарамуш редко бывал на ярмарках, но если ему приходилось — он сворачивал на безлюдные улицы сразу же, как покупал нужное. А здесь, в Сумеру, единственный путь — или вернее, единственный мост, потому что у них весь город построен на треклятых мостах — легко мог быть перекрыт из-за малейшего происшествия. Шум еще можно потерпеть — но такие столпотворения? Там даже ящерице не проскочить. Вздохнув, Скарамуш направляется к краю улицы-моста. Взгляд сам тянется вниз: не так высоко. Не так. Зеленая черепица, конечно, обдерет кожу, но это только если упасть на дома. А он не собирается падать. Силой он переводит взгляд по мосту выше. Толпа редеет не так далеко, сил долететь хватит. Да, лучше лететь, чем пытаться обойти толпу по самому краю моста. Если он упадет, взлететь уже не сможет. После битвы с Кусанали даже такие мелочи, как путь через город, доставляют ему неудобства. Глубоко вздохнув, он отрывается от земли. Не закрывай глаза. Надо видеть, в какой стороне мост. Элементальный навык не вечен. Скарамуш добирается до места, которое Кусанали назвала его домом, спустя бесконечность одинаковых шагов. Дверь захлопывается за спиной, и хочется упасть прямо здесь, на полу. Скарамуш так и делает — отбрасывает в сторону свою небольшую ношу, садится и облокачивается спиной о стену. Темно, тихо. Если не включать свет, зеленые витражи на окнах и бесконечные вазы даже не так бросаются в глаза. — Шестой предвестник, — вдруг произносит он, сам не понимая, зачем. — Шестой. Скарамуш. Звучание собственного имени кажется ему обманом, заключенным в звуки. Его никто так уже не зовет. Никто даже не спрашивает, как его зовут, не ставит под сомнение пресловутое «Мальчик-в-Шляпке», вписанное в графу с его именем рукой Кусанали. Будто и не было этих сотен лет — ни Снежной с ее еловыми лесами, ни Бездны, ни застольев в ночь Ледяного Очага. Скарамуш не знает, сколько прошло времени, прежде чем он заставил себя подняться. Еще несколько шагов — слишком громких после тишины, — и комната наполняется желтым, навязчивым светом. Зеленый чай нужно заваривать бережно, не доводя до кипения воду и давая настояться. Скарамуш ждет. Так и сидит — недвижно, глядя лишь на чашку перед собой. Что-то идет неправильно. Быть может, снял чайник с огня слишком быстро — все-таки давно не заваривал сам, мог растерять сноровку. Или торговец завернул плохие листья… Да, дело точно в листьях. В следующий раз нужно спросить у Сандроне, в какую лавку она ходит за- Скарамуш резко поднимает взгляд. Кухня пуста. …вкус чая на языке отдается привычной сдержанной горечью. Но все в этом чае неправильно: и чашка, и люди, которые встретились за день, и страна, в которой Скарамуш его пьет. И теперь всегда будет так. Наконец Скарамуш догадывается, что Кусанали хотела сказать, затолкав его на Вахуману. Чтобы предположение стало фактом, нужны доказательства: летописи и раскопки, документы и мемуары. Хоть какие-то свидетельства бытия. А у Скарамуша не осталось ничего, чтобы научно доказать свою жизнь, чтобы вернуться к ней. Хочется снова выключить свет. Быть может, одиночество перестанет так бросаться в глаза. * * * — ...я поручила Мальчику-в-Шляпке, — Скарамуш вздрагивает на ее словах, но Кусанали продолжает как ни в чем не бывало, — принять участие в турнире Даршанов и помочь мне приглядывать за происходящим. Жар сумерской пустыни иссушает ее слова, и они осыпаются песчинками под ноги. Она стоит босиком на разгоряченных камнях и оставляет цветы за своими шагами — тонкие, нежные стебли, что иссыхают под солнцем и осыпаются трухой в первый час своей жизни. Пустыня не была создана для дендро-архонта, она жаждала воскрешения своего царя — но до тех пор, как это случится, ей суждено безмолвствовать еще не одну сотню лет. Горячий песок пробирается Скарамушу в гэто, а широкие полы шляпы совсем не спасают от палящих лучей. Воздух так обжигает легкие, что впервые с тех пор, как он посетил могилу своего названного братца, Скарамуш перестает дышать. Кажется, будто пустыня его пожирает: проглатывает ступни и затягивает в самую глубь. — Не думаешь, что уже пора бы перестать назвать меня «мальчиком-в-шляпке»? — резко бросает он, пытаясь вернуть себе равновесие. — Разве не красивое имя? Кусанали смотрит на него с любопытством, но голос ее тверд: она вновь все решила сама. Скарамуш порывисто выдыхает. Его «нет» остается неслышимым — как и всегда с тех пор, как они заключили сделку. — Жду не дождусь, — продолжает Кусанали, удостоверившись, что он не собирается спорить, — когда новое поколение ученых переосмыслит теорию Сачина. Получится ли у них найти метод, позволяющий преодолеть отчаяние?.. — Едва ли хоть один вахуманец достаточно для того компетентен… — фыркает Скарамуш, но тишина после его слов почему-то затягивается. — Минуточку. Ты что, хочешь, чтобы я остался на этом даршане? Кусанали улыбается. — Что-то я не припомню, — медленно продолжает он. — В какой момент стал студентом. Или что, как пленник я тебе уже не так полезен? — Вот как? — притворно удивляется она. — Если я правильно помню, у пленников в Сумеру тоже есть право на образование. А затем, развернувшись к нему, припечатывает: — Надеюсь, обучение на Вахумане поможет тебе разобраться в причинах и следствиях чужих и собственных поступков, а заодно подскажет, как наконец свести старые счеты. Отчего-то взгляд Скарамуша цепляется за Люмин. Она светится. Переводит взгляд с него на Кусанали и слушает с таким восторгом, будто уже позабыла все, о чем они говорили в прошлый раз. Она что, умиляется?.. Что-то странное происходит, когда Кусанали говорит: — Следующую твою научную работу я проверю лично. Надеюсь, ты над ней постараешься, уважаемый Мальчик-в-Шляпке. Злость в ответ на эти слова ощущается непривычно острой. Скарамуш резко осознает: Кусанали никогда не будет с ним до конца честна. Словно ветви плюща, она обовьет его, своими листьями закроет глаза, уши и рот. Если Скарамуш не остановит ее сейчас, будет поздно. «Свести старые счеты». Дотторе? Дотторе. А ведь ей как никому другому выгодна его злость. Это шанс одолеть противника, самого могучего врана страны мудрости, чужими руками — как она уже поступала. Как она свергала в Сумеру власть, внушив людям то, что никогда не принадлежало им. Как изломала Секи-но ками руками Люмин. Неужели это и есть та мудрость, которой гордится Сумеру? Та мудрость, которой Скарамушу не хватило для становления божеством? «Проверю лично». Листья плюща щекочут уши и, подобно сколопендрам, пробираются в голову — там, внутри черепа, они вьют свое гнездо и пьют мозговую жидкость. Скарамуш никак не может привыкнуть, что отныне ему опасно думать и засыпать — потому что Кусанали, незримая и могущественная, пробирается в чужие сны и читает мысли. «Прочь». «Прочь». «Прочь». Скарамуш бесконечно повторяет в голове это единственное слово, — но сколько еще он продержится? Воздух в пустыне сухой. Он обжигает Скарамушу ладони, просится стать клинком и песчаной бурей — оружием в борьбе за свободу; так, как и было обещано Барбатосом. Но Скарамуш сознательно давит в себе этот порыв. Кусанали наблюдает за ним с едва читаемым одобрением — не смотри, не слушай, молчи. Плющ обвивает руки, не зная, что в груди у Скарамуша спят силы многим древнее и неукротимей. Те, что он получил по праву рождения, что мать заперла в нем. Те, что своим скальпелем освободил клятый Дотторе. И этим силам достаточно только мысли. * * * К вечеру над Сумеру разразилась гроза. Холодные капли дождя разбиваются о листву деревьев, стекают по цветным витражам и слепят прохожих. Росчерки молний кажутся трещинами на небе, почти разумными существами — они углами цепляются за ветки и крыши домов, подползая все ближе и ближе. В шуме ветра будто бы слышится лязг меча. И если бы Инадзума не осталась далеко за морем, Скарамуш бы принял обрушившуюся на город бурю за гнев матери. — Помогите! Пожар! Голос — сиплый, едва различимый из-за шума дождя — раздается со стороны неприметной улочки. Вернее, неприметной эта улочка была в любой другой день, но сегодня ступить на нее боятся даже тени. Они разбежались по сторонам, давая дорогу танцующим бликам — так, словно нет вернее пути для случайных прохожих. Что-то заставляет остановиться и Скарамуша. Он долго вглядывается в отражения света на стенах домов, а затем, пораздумав, сворачивает в сторону пожарища. Небо отвечает ему раскатистым громом. — Как же так? Как же так?.. — причитает ученая. — Неужели моя диссертация сгорит? Старик — не то пытаясь утешить ее, не то сам с собой говоря вслух — качает головой: — За всю мою жизнь не было таких гроз. …а Скарамуш не может отвести взгляд. Огонь ластится к почерневшим стенам, взбирается по лозе, выглядывает из окон обуглившимися страницами книг. Матры ведрами таскают воду, кричат… едва ли могут затушить хотя бы вход. Рядом, сбившись в кучку и подавленно всхлипывая, топчутся немногочисленные студенты. Гореть будет всю ночь, Скарамуш уверен. — Я только вышла! — завывает ученая. — Только заперла двери — и молния! И все, оно за мгновения… За мгновения пламя разгорелось… Чем громче она кричит, тем меньше слушают ее люди. Толпа собирается поглазеть, пошептаться и покачать головами. Кто-то спрашивает у соседа: — Это ведь библиотека Вахуманы?.. Из горящего здания раздается глухой грохот. Так, как если бы несколько стеллажей рухнули на пол и от удара рассыпались на угли. И Скарамуш даже не пытается спрятать усмешку. Нет в Тейвате лжи большей, чем звезды на небе и сборники исторических текстов. Вахуманцы и рады обманываться: подтасовывать факты, игнорировать неудобное — лишь бы в зачетке стояла подпись преподавателя и печать. О, Скарамуш знает, Скарамуш сам — лживая история. И на Вахумане он — как огонь в деревянном коробе. Или спалит все вокруг, или сам потухнет. — Там Властительница Кусанали! Скарамуш подавляет раздражение. Под дождем Буэр походит на ребенка даже сильней, чем обычно. Мокрые волосы колечками вьются у ее лица, плащ липнет к платью, и все божественное сияние вокруг нее будто тускнеет. В толпе она сразу же вылавливает взглядом Скарамуша, и на лице ее читается не то разочарование, не то обида. — Попробуй докажи, что это я виновен в поджоге, — произносит Скарамуш одними губами. И уходит прежде, чем она успевает приблизиться. Он спускается к площади — мокрые камни скользят под его шагами — когда далеко впереди мелькает тень. Кто-то смутно знакомый растерянно оглядывается по сторонам, убирает с лица мокрые волосы — и оказывается Каэдэхарой Казухой. Скарамуш провожает его взглядом. Конечно, ему нет никакого дела до приезжих. Даже — особенно — если они не привыкли к переменчивым тропикам и попали под ливень. Пусть хоть насквозь промокают: Скарамуш молча отвернется и уйдет искать крышу для себя самого. Обычно уходит. Но Казуха быстрым шагом сворачивает к дому Даэны — и Скарамуш, не раздумывая, идет следом за ним. Дом Даэны не закрывают на ночь: смирились, что студенты засиживаются до рассвета. У дверей выставлена стража, но на высоте окна частенько оставляют открытыми — Скарамуш замечает одно такое на высоте второго этажа и прикидывает: Казуха вполне мог проскочить. Сам Скарамуш, впрочем, предпочитает лишний раз не взлетать. Он проходит мимо безразличных стражников, неслышно пересекает коридор к читальному залу и чуть не вздрагивает от неожиданности, когда видит зажженную лампу и двух собеседников. — Сидишь здесь и не знаешь, что происходит за дверьми! — выговаривает один из них. Выглядит смутно знакомым… как его там, Хайтам? — За год ни один из твоих проектов так и не был отстроен. Откажись уже от этой затеи и займись нормальным делом. — Хайтам, — отвечает ему собеседник, и голос его звучит почти измучено. — Я говорил тебе уже сотню раз, что архитектура для меня важна, и я не могу все здесь бросить и пойти разбираться с последствиями… как ты сказал? — Одна из молний попала в библиотеку Вахуманы, — выплевывает Хайтам. — Вот это можно считать важным делом, а не твои бумажки. Ответ ему уже не нужен. Хайтам разворачивается спиной к Кавеху и тяжелым шагом направляется в сторону выхода. Поравнявшись со Скарамушем, он даже не кивает: лишь окидывает его презрительным взглядом. Скарамуш, впрочем, отвечает ему тем же. Он с трудом перебивает в себе раздражение, накатывающее при каждой встрече с людьми, чья жизнь годами определялась ритмом и ценностями закрытого мирка Академии. — Хайтам снова забыл вернуть мои ключи, — вдруг проговаривает Кавех равнодушным тоном. — Иногда мне кажется, что он делает это намеренно. Я ведь минуту назад попросил мне их оставить… Кавех опускает голову и со вздохом пропускает волосы сквозь пальцы. Скарамуш демонстративно не смотрит на него: он выглядывает между книжных полок Казуху, и праздные разговоры с незнакомцами его нисколько не интересуют. Но Кавеху, кажется, все равно, слушают его или нет. — И ведь не откроет, даже если я кулаки о дверь в кровь собью, — приглушенно продолжает он. — Опять придется ночевать в Доме Даэны… А потом вдруг отрывает руки от лица, словно понимает, что сказал что-то не то. — Только не говорите никому, что мы с ним живем вместе, я… — он устало моргает. — Хотя уже нет никакой разницы. Я все равно скоро уезжаю в Фонтейн. Так давно не видел mamie… Скарамуш неожиданно для себя отвечает: — В Фонтейн? Что-то цепляет его в чужих словах и, должно быть, эта мысль отражается у него на лице — потому что Кавех как просыпается от его вопроса. — Мне предложили спроектировать новое здание суда после того, как старое… затопило, — он чуть запинается перед последней фразой. — Конечно, я должен буду там оставаться до тех пор, пока суд не будет открыт. Мне обещали хорошую плату и даже утреннюю доставку круассанов… кажется, это у них такой знак признательности от архонта. А там и новые заказы, надеюсь. В Сумеру у меня давно ничего не складывалось, и этот проект стал для меня настоящим чудом… Скарамуш молча шагает в темноту. Голос Кавеха замолкает почти сразу — должно быть, он привык, что слушать его никто не хочет. Утыкается снова в свой проект, высчитывает что-то, вглядывается — и Скарамуш до скрежета зубов зол на то, каким спокойным становится лицо Кавеха за одно это движение. Зол, потому что Кавех не боится заявить о том, что больше не принадлежит этому месту. Зол на его свободу. Перед Кавехом открыт целый мир — и если его не принимает Сумеру, значит примет Фонтейн. Когда-то Скарамуша так же приняла Снежная — но по-своему, по-снежнайски. В тот год морозы стояли просто лютые, а тренировки в Фатуи изматывали до того, что он часами мог сидеть на одном месте, глядя на снегопад. А потом были застолья, и все пели. И отчего-то становилось тепло. Скарамуш был готов обменять Фатуи на божественность. На власть и долгожданное признание, на почитание последователей. Не на вечность в окружении чужих диссертаций, не на заносчивость студентов и не на бубнеж престарелых ученых. Скарамуш прикрывает глаза и втягивает носом воздух, чтобы успокоится. Он думает о приказах Буэр, о «Мальчике-в-Шляпке» и сегодняшнем пожаре. А затем вспоминает о Казухе и вдруг не может понять, почему пошел за ним. Ворох листов шумно падает на пол. Впрочем, уже неважно. Скарамуш разворачивается, проходит несколько шкафов — и замечает тусклый свет у стеллажа с историческими документами. Свеча осторожно отставлена в сторону, по-видимому, чтобы не повредить разложенные на столе бумаги. И все же несколько листов — печально известный «Краткий анализ...» Акабы — заляпаны воском и сильно помяты. Судя по всему, это их сейчас спешно поднимали с пола. Вахумане сегодня везло: утром туда определили Скарамуша, под вечер в их библиотеку ударила молния, а ближе к ночи в Доме Даэны случился Казуха. — Что ты ищешь? — спрашивает Скарамуш. Казуха медленно поднимает взгляд. Сейчас он выглядит еще более уставшим, чем накануне — и на что только день потратил? — его волосы растрепались, а под глазами залегли тени. Скарамуш чувствует легкий укол вины за то, что оставил его одного посреди ночи, но быстро отгоняет от себя эту мысль. Если Казуху подослала Люмин, ей же стоило и озаботиться вопросами его пребывания. Сам Казуха, кажется, на Скарамуша совсем не злится. И не пытается спрятать от него ворох добытых бумаг — хотя стоит Скарамушу только позвать матр, и Казуху скрутят как преступника. Чужое спокойствие кажется каким-то странным жестом доверия, — но прежде, чем Скарамуш успевает это обдумать, Казуха прикладывает палец к губам и едва заметно качает головой. — Недавно сюда зашел один человек, — шепчет он. — И оставил среди бумаг какую-то записку. Выходит, Скарамуш следил за Казухой, а Казуха следил за кем-то еще. Для большей абсурдности самому Скарамушу не хватает на хвосте Буэр… впрочем, она и без прямой слежки прекрасно справляется. — И что это был за человек? — спрашивает он. — Высокий, — Казуха чуть хмурится. — Двигается очень уверенно, словно бы крадется и нападает одновременно. На лице носит птичью маску. …и Скарамуш не может не узнать. В Доме Даэны вдруг становится холоднее, и он едва сдерживается от того, чтобы обнять себя руками — Дотторе здесь, в городе, почти на расстоянии меча. И этот меч можно воткнуть ему между ребер. Казуха будто бы замечает перемену в чужом лице, но не задает лишних вопросов. — Он показался мне опасным, — бросает он только. — Поищешь со мной?.. Скарамуш молча кивает. Встает совсем близко — так, что может видеть тени ресниц у Казухи на щеках — и перебирает разложенные на столе доклады. Культура, традиции, воинское дело… даже собственные работы Скарамуша — те, что еще недавно он зло сжимал в руках и мечтал швырнуть в лицо Буэр. Края листов заметно помялись. Но Казуха размеренно перебирает доклады на своей стороне, и на мгновение его спокойствие передается и Скарамушу. Даже кажется, что он сам это все придумал — и свое заключение в Сумеру, и принудительное поступление на Вахуману, и «Мальчика-в-Шляпке». Но всего на мгновение. Взгляд цепляется за испачканный воском доклад Акабы. — Жаль, что я испортил чью-то работу, — говорит Казуха. — Не жаль, — обрывает его Скарамуш. — Этой лучше бы сгореть с остальными. Казуха бросает на него задумчивый взгляд. Скарамуш чуть поводит плечами и едва усмехается: он ненавидит каждую строчку «Краткого анализа…» — каждую строчку, перевирающую его собственную жизнь — и не намерен скрывать это из-за мнимого уважения. Из-за этой работы Скарамуш сам себя чувствует лжецом. И из-за этой работы Буэр надумала запихнуть его в Вахуману. Свеча чуть заметно вздрагивает. Казуха молча держит над ней страницы «Краткого анализа…». Они чернеют, обугливаются, извиваются, словно на ветру, — а потом рассыпаются в пепел. Скарамуш, кажется, перестает дышать. Казуха наконец переводит взгляд на него, улыбается как-то смущенно, стряхивает пепел на пол прежде, чем он успевает прожечь другие работы. Чуть поправляет волосы, и на щеке у него остается след от сажи. «Краткого анализа...» больше нет. Вот так просто? — Ты даже не спросишь меня, что это было? — Скарамуш сам удивляется своему спокойствию. — Доклад о Татарасуне, — Казуха чуть пожимает плечами. А потом что-то рвется. Скарамуш опускает голову и видит в своих руках ошметки собственных работ. В углу одной из них еще можно увидеть это издевательское «Мальчик-в-Шляпке» — выведенное рукой Буэр, потертое, смятое. Он ведь даже не думал рвать их. Но докладов этих нисколько, нисколько не жаль. — Их, видимо, тоже теперь нужно теперь сжечь, — кивает он сам себе и тянется за свечой. Казуха молча кивает, возвращаясь к их поискам. И теперь совсем не сдерживает улыбку. — Так нравится уничтожать чужие труды? — Скарамуш хмыкает. — Нет, — Казуха смеется. — Просто вспомнил, что в детстве мне не разрешали читать одну газету — и что ты думаешь? Я не придумал ничего лучше, чем притвориться, что она сгорела, и спрятать у себя. — Что же это за газета была?.. — бормочет Скарамуш почти про себя и вдруг замечает что-то странное среди листов бумаги. Со стороны входа резко загорается свет. Быстрые, суетливые шаги разлетаются по всему Дому Даэны. Подошвы стучат по полу, словно ведут какой-то непонятный отсчет — не то от начала, не то до конца. — Идем, идем скорее! — взволнованно бросает чей-то голос. — Ты уверен, что наши работы еще не отправили… в ту библиотеку? — Поискать стоит! Голоса студентов становятся все ближе и ближе. Скарамуш коротко вздыхает, стряхивает со стола остатки пепла от своих работ и «Краткого анализа…», хватает Казуху за руку и тянет вверх по лестнице. — Теперь всю ночь будут ходить, — недовольно бросает Скарамуш, когда они находят себе место у большого окна. Капли все барабанят по стеклу, гром ворочается под облаками — и где-то там, за окном, библиотека Вахуманы горит так, словно бы дождя нет совсем. Яркие отсветы пожара пробиваются сквозь ночь, а дым мешается с темнотой. — До гостиного двора я, видимо, сегодня не доберусь, — бросает Казуха. Сейчас он кажется уставшим сильнее, чем когда Скарамуш нашел его. Они садятся рядом, словно так и должно быть, и Казуха на мгновение прикрывает глаза — кажется, почти засыпает. Бледный свет от окна падает на его лицо, оттеняет полоску сажи на щеке, серебрит волосы — Скарамуш не сразу ловит себя на том, что засмотрелся. И не может поверить, что рядом с Казухой так спокойно: с человеком, которого еще вчера он готов был избить потоками ветра. — Тогда можем остаться здесь, — проговаривает Скарамуш. — И тебе лучше поспать. Казуха растерянно кивает и отчего-то принимает это за приглашение. Пододвигается совсем близко, кладет голову на плечо Скарамушу — тот от неожиданности почти вздрагивает, но не толкается и не пытается отстраниться. В рукаве у Казухи блестит что-то серебряное — не брошь ли? Скарамуш хочет протянуть руку и проверить — но не может: в его собственных пальцах зажата записка. Он успел выхватить ее до того, как студенты вошли в Дом Даэны, и теперь смотрел на место, время и огромную цифра «12». Все они были выведены знакомым косым почерком. Только что Дотторе могло понадобиться от Казухи?.. — Кто-то, видимо, уже искал здесь до нас, — раздается снизу. — Столько докладов разложено… Думать уже ни о чем не хочется. Это временное облегчение, Скарамуш знает. Сегодня библиотека горит — а завтра вахуманцы понесут новые доклады, и никто не запретит им писать про Татарасуну и истребление Райден Гокадэн. Буэр только хлопнет в ладоши и подпишет все разрешения — отчего-то ей нравится, когда историю Скарамуша пишут по-новому. Завтра ему снова придется подниматься к ней на самую вершину города, в этот ее храм-тюрьму для них обоих. Но сейчас Скарамушу спокойно, как не было уже давно. Казуха засыпает у него на плече под шум несмолкающей грозы.