Разговоры с тенями

В таверну врывается острый, как клинок, ветер. — Нашел время сдерживаться, — говорит он, отбрасывая нападавших к стене и не скрывая своего раздражения. Смеется над ними, язвит, оборачивается с блеском в глазах… Казуха почти выдыхает его имя. Скарамуш смотрит в ответ с легким недоумением, но не спешит задавать вопросы — должно быть, долгие годы в Фатуи научили его сначала действовать, а затем разбираться. Синие одежды смотрятся на нем непривычно ярко, слегка приглушают необычную для этих мест красоту — Скарамуш по-инадзумски бледен, и глаза у него водянистые, темные. Лицо все то же, что и сотни лет назад, и взгляд такой же цепкий — но что-то неуловимое все-таки изменилось. Твердость, которой Казуху встретил юноша с полной охапкой травы наку, сменилась неминуемостью — как ничто иное подходящей сыну архонта вечности. И когда Скарамуш тянет его за собой, Казуха неминуемо, вдохновленно очарован. Тени под их ногами стекаются в ловушки — прячут ступеньки сумерских лестниц и скапливаются на поворотах так, что все они кажутся тупиками. Где-то за спиной раздаются крики рассерженных матр — Скарамуш ловит себя на мысли, что Кусанали будет недовольна. Но впервые с той минуты, как долгожданное сердце вырвали из его груди, он чувствует себя свободным от ее представлений о добре и зле — и невольно эта мысль пугает. Потому что приходит она с берегов Инадзумы. Страны, предавшей его трижды. Приходит вместе с юношей, чьи глаза — цвета предательства. Каэдэхара Казуха слишком легко принимает чужую помощь. Быть может, полагается на предчувствия и удачу, или даже верит, что сумеет выйти живым из любой беды — в конце концов, он отбил удар Сёгун Райден, его, Скарамуша, матери. Люмин рассказывала об этом с горящими глазами, и Скарамуш не мог не запомнить. Как не мог не узнать потомка клана Каэдэхара. Матры за спиной начинают понемногу отставать, когда Скарамуш вдруг замечает путь к отступлению. По правую руку от них выстраивается ограда — достаточно высокая, чтобы ее не перелез человек без анемо глаза бога. И достаточно узнаваемая, чтобы остановить самого генерала Махаматру. Ограда, построенная самым известным архитектором Сумеру для самой известной (и до сих пор не арестованной) контрабандистки. Если матры сделают хоть шаг на территорию Сангема-бай, их не спасут самые лучшие адвокаты Фонтейна. А если в процессе пострадает ограда — что ж, мало кто в наше время может похвастаться смертью от удара этюдником времен Дешрета. Поэтому Скарамуш долго не раздумывает: оборачивается на Казуху, неожиданно для себя отвечает улыбкой на его недоуменный взгляд — и, подхватив за талию, поднимает их обоих в воздух. Когда они скрываются за спасительной оградой, в спину летят недовольства матр и разочарованные вдохи — Скарамуш только смеется. В последний раз он сталкивался с подобными обстоятельствами в Фонтейне, где его обвинили в убийстве начальника порта — правда, спасаться пришлось больше от газетчиков, чем от жандармов. Кто-то из «Паровой птицы» даже сумел запечатлеть Шестого предвестника на снимке — пусть и издалека. — Я уже забыл, что обставлять идиотов из городской стражи так весело! — вырывается у Скарамуша, стоит их ногам коснутся земли. Лишь тогда он вдруг вспоминает, что с анемо глазом бога Казуха и сам мог лететь. Но тот только коротко кивает ему. А потом вдруг на мгновение прижимается ближе — невесомо, лишь слегка касаясь лбом чужого плеча. Рука Скарамуша все еще на чужой талии, и потому их с Казухой близость походит на объятия — но какие-то невыносимо далекие, словно обманные. И когда Казуха с прежней непринужденностью отстраняется, Скарамуш чувствует себя обманутым тоже. Первое время никто из них не произносит ни слова. — Как давно ты стал Предвестником Фатуи? — наконец вырывается у Скарамуша. — Я не вступал в Фатуи, — говорит Казуха, и в глазах у него мелькает легкая обеспокоенность. — Брошь я нашел среди вещей своего клана, конфискованных комиссией Тенрё. А теперь ищу владельца. — И зачем? — Вернуть потерянное. Скарамуш фыркает. — Это брошь Предвестника Фатуи, — проговаривает он. — Зачем, по-твоему, Предвестнику копаться в вещах твоей семьи? — Думаю, при встрече он расскажет мне сам. Казуха улыбается. Здесь, за оградой, солнца уже не видно — и ночные тени смыкаются вокруг Скарамуша, запирают его наедине с юношей, чьи глаза — цвета предательства. Скарамуш не любит быть запертым. И не любит, когда ему лгут. Даже если лгут еще и самим себе, притворяются, что не знают ни злости, ни отвращения. Говорить с такими людьми нужно прямо, пока они еще хоть себя помнят. — Что, если я скажу, что это моя брошь? — ядовито бросает Скарамуш, готовясь сорваться с места и взлететь. — Все еще собираешься просто ее вернуть? Схватись за оружие, нападай. Зачем тебе еще искать Предвестника? — Брошь и правда твоя? — с прежним спокойствием спрашивает Казуха. А затем осторожно откалывает ее со своей груди и протягивает на ладони. Улыбается. Скарамуш недоверчиво переводит взгляд с чужого лица на знакомую эмблему с четырьмя лепестками. Первый порыв — забрать, спрятать так хорошо, чтобы не нашла и Кусанали. Назло всей ее нарочитой заботе, с которой она ограждала его от Фатуи. Только если Скарамуш протянет руку, Казуха выхватит клинок и нападет. Но он все равно нападает — так не лучше ли самому выбрать, когда?.. И Скарамуш касается броши пальцами. Осторожно, почти с трепетом забирает ее с чужой ладони. Серебро привычно холодит кожу, камни поблескивают при свете едва взошедшей луны. Один из них легонько треснул изнутри — Скарамуш помнит, что виной этому стала одна из чудом задевших его стрел. Это действительно его брошь. Та, что он потерял в комиссии Тенрё. Но сказать нужно: «Нет, не моя». Слова застревают поперек горла, так и оставшись не произнесенными. — Их носят напротив сердца, — наконец говорит он, возвращая брошь на ладонь Казухи и отворачиваясь. — Правда? Я слышал, что предыдущий владелец носил ее на правой стороне груди. Так, как сейчас ношу ее я. Он не может об этом знать. Ирминсуль стер воспоминания о Скарамуше подчистую. Сколько не ищи, ни в газетах, ни в документах не будет его имени — да и в невысносимо далекое «до» о его привычке носить брошь неправильно можно было услышать всего от пары десятков человек. Скарамуш смотрит на Казуху и пытается понять, проговорился ли тот намеренно. — Матры уже ушли, — бросает Скарамуш, глядя ему прямо в цвета предательства глаза. — Ты легко можешь вернуться в город и идти своей дорогой. Но я пойду в лес. — Я могу принять это за приглашение? — ничуть не смущается Казуха. Скарамуш едва сдерживает победную усмешку: — Я ведь могу и убить тебя за то, что ты знаешь слишком много. Это прямая угроза. Скарамуш пытается разглядеть на лице Казухи хоть каплю волнения, но не видит — тени мешаются с лунным светом, и оттого все вокруг кажется прозрачным, как стекло. — Тогда давай поищем подходящее место, — кивает Казуха и цепляет брошь на внутреннюю сторону своего рукава. Так, словно проделывал это уже сотни раз. Он что, всегда там прячет эту брощь? Тогда почему сегодня изменил этой привычке? И не разобрать: Казуха надеется сегодня убить или убиться. Когда луна, зависшая над головой, цепляется за кроны деревьев, они оказываются уже далеко за чертой города. Скарамуш осторожно поглядывает на Казуху, но тот, кажется, совсем не обращает на него внимание в ответ: улыбается чему-то своему и напевает под нос смутно знакомую мелодию. А сумерские леса совсем не похожи на инадзумские. В Сумеру тигры провожают путников немигающим взглядом, а из темноты мычат раненые вьючные яки. Плесенники сбиваются в стаи и берегут сокровища. — Так откуда ты знаешь, что прошлый владелец носил брошь только на правой стороне? — спрашивает Скарамуш, когда они выходят на небольшую поляну. Казуха останавливается. Смотрит на Скарамуша, словно видит каждую мысль на его лице. Взгляд у него такой же задумчивый, как у тигров, и внимательный, как у инадзумских лис. Казуха совсем не похож ни на Ниву, ни на Ёсинори. Казуха — лезвие, разрезающее лишь бегущие по реке листья. — А разве он носил ее не так?.. — Кажется, я спросил первым, — Скарамуш начинает по-настоящему злиться. — Кому, по-твоему, принадлежала эта безднова брошь? «Тебе», — хочет сказать Казуха. Где-то над головой кричит вдруг ночная птица — с шумом распахивает крылья и срывается с ветки. Тень ее проскальзывает между их тенями, словно бы хочет их разделить или наоборот спутать. — Шестому предвестнику, — Казуха едва заметно кивает. — Во всяком случае, так мне когда-то сказали. — И кто сказал? — огрызается Скарамуш. — Так брошь твоя или нет? В голосе Казухи твердость слышна впервые за этот вечер. А еще проскальзывает, наконец, усталость — так, словно бы слова тяжелые и тянут на землю. И словно бы сама эта встреча — неправильная, совсем не такая, какой должна была быть. — Я должен понимать, с кем разговариваю, — продолжает Казуха уже мягче. — Как будто бы и без этого не понимаешь. Скарамуш на мгновение прикрывает глаза и резко выдыхает. — Забудь, — бросает он. — Тебя подослала Люмин? — Я давно не видел ее, — качает головой Казуха. — С тех пор, как закончился Иродори. Тот фестиваль, на котором открылась правда о Райден Гокадэн? Скарамуш мгновенно взлетает. Ветра послушно собираются в клинки и ложатся в руки, метнуть их — и каждый срежет по дереву на своем пути. — Если ты не нападешь на меня первым, нападу я, — резко бросает он. Казуха, кажется, не напуган вовсе: не выхватывает меч, не прячет за руками голову и не бросается прочь. — Зачем мне на тебя нападать? — спрашивает только. Так, словно бы и правда не понимает. — Ты наследник клана Каэдэхара, — проговаривает Скарамуш. — Ты что, думаешь, будто бы я пришел мстить за Райден Гокадэн? — Казуха хмурится. — Зачем мне это? Ветер обеспокоенно прячется между ветвей. — Скара, — начинает Казуха. — Ты… «...моя родственная душа». Воздушный клинок пролетает совсем рядом, заглушает слова, треплет волосы — но не задевает даже щеки. Где-то за спиной раздается грохот разрубленного пополам камня — Казуха даже не вздрагивает, не оборачивается. Смотрит своими глазами цвета предательства прямо на Скарамуша и даже не тянется за мечом. — Ты ведь не поверишь мне, что бы я сейчас ни сказал? — выдыхает почти шепотом. Но Скарамуш слышит. Виду не подает и с места не движется — но слышит. Сжимает в руке новый клинок из ветра и впервые молит богов, чтобы метнуть его не пришлось. — Хорошо, — Казуха на мгновение прикрывает глаза. — Сойдемся на том, что меня подослала Люмин. Теперь ты спустишься ко мне? Скарамуш какое-то время остается в воздухе, и на лице у него что-то нечитаемое — торжество помешано с горечью. Не разобрать, верит он словам Казухи или уже нет. А затем спускается. Избегает чужого взгляда, почти прячет лицо под шляпой. В Сумеру они возвращаются молча и молча же расходятся.