Разговоры с тенями

В Инадзуме воздух всегда тяжелый. Тянет под землю — куда-то в пещеры, где никого и нет, кроме потерявшихся фей. Или, быть может, Скарамушу только кажется. Воздух, пиала в руках, собственная шляпа — все это давит на него сильнее, чем хотя бы месяцем ранее. Месяцем ранее он думал только о том, как подкинуть пару глаз порчи кому-нибудь из повстанцев Ватацуми и заодно развести Панталоне на повышение финансирования: некоторые из подчиненных злоупотребляли силой глаз порчи, и нужны были лекарства. По вечерам Скарамуш выбирался посмотреть на закат и прикидывал, сколько гнозисов Синьора успеет заполучить прежде, чем выведет из себя кого из архонтов — ставил или на Эи, или на Финину. Все было тихо и спокойно, если не считать того переполоха на корабле. А потом на фабрику ворвалась Люмин, обвинила его в каких-то смертях и чуть не умерла от отравления на том же месте. Ловушки Скарамушу нравились немного больше, чем махать мечами в открытую. Этим он был в мать. В ту, которая сунула свой лисий нос куда не просят и умудрилась расшатать его жизнь всего за пару минут. Сто лет в Фатуи, в течение которых Скарамуш по кусочкам собирал свою веру в счаст… приемлемое будущее и учился жить без оглядки на божественность и Райден Эи — лисе под хвост. Буквально. Гнозис обжигал пальцы каждый раз, когда Скарамуш его касался. — Ты же хотел понять, ради чего был создан? — приговаривала Яэ Мико. Незаметно, как сама думала, прикрывала Люмин. И улыбалась так, словно ей правда весело. — И с чего вдруг теперь ты мне помогаешь? — не доверяет Скарамуш. Она не отвечает на этот вопрос. — Когда тебя создали, ты был слишком слаб, — говорит вместо этого. — Как думаешь, смог за эти годы стать для гнозиса достаточно сильным? Скарамуш знает: не стал. Яэ Мико просто делает выбор. Между ним и Эи, и выбирает, конечно, последнюю. Наверное, это правильно — если бы у Скарамуша была родственная душа, он бы ради этого человека пошел на все. И все равно больно, когда спустя четыреста лет от тебя отказывается и вторая мать. Яэ Мико, наверное, ждала, что Скарамуш не возьмет гнозис. Отпустит Люмин, помашет им на прощание ручкой и, быть может, напросится на чай когда-нибудь не скоро — но Скарамуш едва ли был способен на такое четыреста лет назад, а теперь он совсем другой. Яэ Мико оставляет гнозис ему и бросает за спину какой-то раненый, почти сожалеющий взгляд. Так смотрят на смертников перед боем, Скарамуш знает. * * * Воздух в Инадзуме тяжелый. И пиала с чаем, и собственная шляпа. Еще несколько дней проходят в сумбурных отголосках чего-то реального — в шуме прибоя и несмолкающих сплетнях. Эи оправдала хоть какие-то ожидания и обратила Синьору в прах. Тело Синьоры — то, что от него осталось — уложили в закрытый гроб и отправили в Снежную. Шестого предвестника на похоронах не будет. Какой-то самурай сумел отбить Мусо-но Хитотачи и выжить. Все говорят, что у него был глаз порчи, но Скарамуш не верит. Скарамуш не продавал. Хотя кто знает, что творится сейчас на фабрике — работа приостановлена, забытые подчиненные рыскают по округе в поисках своего Предвестника, Панталоне ждет ежемесячный отчет по расходам. В Инадзуме цветет сакура. В Инадзуме всегда что-то цветет, всегда много розового, рыжего и красного — и из-за ввалившегося в чайную Тартальи положение становится почти бедственным. Что вообще здесь делает Тарталья?.. — Сдачи не надо, — бросает он со своей привычной — идиотской, как считает Скарамуш — улыбкой и переливает чай из нескольких пиал в одну походную кружку. Сидящий за стойкой инадзумец бросает на него косой взгляд — но Тарталья раздражен и устал, и потому до местный чайных традиций ему едва ли есть дело. Он забрасывает в свое варево несколько ложек сахара с горкой и размешивает чисто механически. Стук… Стук… Стук… Скарамуш прикрывает глаза, и на миг ему кажется, что это обычный завтрак в Заполярном дворце. Стук… Стук… Сейчас Пульчинелла не выдержит и скажет наигранно строгим тоном: «Молодой человек, пожалейте чашку». Пульчинелла так и не заговаривает, а гнозис в очередной раз обжигает руку. — Вы не видели поблизости моего приятеля? — звенит голос Тартальи. — На две головы ниже меня, вечно недовольный. Шляпу еще носит такую, что больше его раза в три. Скарамуш почти оборачивается, чтобы огрызнуться. Раньше он так и поступал — и Тарталья, приметив его, смеялся только сильнее. Подсаживался и рассказывал о семье и недавних стычках, хвастался новыми приемами и пересказывал истории Капитано. Скарамуш вливался в разговор как-то незаметно — подхватывал шутки, рассуждал о стратегии и жаловался на подчиненных. Это было по-своему весело. Иногда казалось, что Тарталья просто забыл, сколько у него братьев и сестер, и потому принимал Скарамуша за часть своей семьи. И если Скарамуша ищет Тарталья, а не Арлекино — которой, вообще-то, положено выслеживать предателей — значит ли это?.. — Приходите еще! — подчеркнуто вежливо говорит владелица чайной, и дверь глухо захлопывается. Пиалу со стола уже не поднять. Тяжелее — только мысли в собственной голове. Пора уже выбраться из-под этой тяжести, вычеркнуть эту сотню лет из головы и найти, наконец, Дотторе. * * * «Нужно найти Дотторе», — думает Скарамуш, как только Дом Даэны исчезает за его спиной. На ум вдруг само приходит: нет лучше места спрятать книгу, чем библиотека. Арлекино любила повторять это между делом и всегда добавляла, что с людьми работает так же. Беглецу легче всего скрыться в большом городе, вору — посреди шумного рынка. Но какой бы большой ни была толпа, никому не составит труда найти в ней Дотторе. Среди людей он оставался чужеродным элементом — двигался бесшумно, но прохожие вздрагивали от каждого его шага, как от удара; за его взглядом было невозможно уследить из-за маски на лице, и потому казалось, что Дотторе и так знает обо всем, что творится вокруг. Он расхаживал коршуном среди мышей, подобно монстрам из потаенных кошмаров выныривал из теней. Может, потому и не мог затеряться в толпе, что человеком не был. Скарамушу все равно. Он незаметно собирает в руке потоки ветра и оттачивает их в острый клинок — один из тех, какие любил метать в противников с высоты. Сливается с толпой, тонет в оглушающем шуме, шаг за шагом приближается к спине с вороньими перьями. Дотторе не человек — но смерть ему грозит грязная, человечья. Скарамуш не постесняется вонзить нож прямо ему в спину — и лишь потом, быть может, спросит, что Дотторе понадобилось от Казухи. Скарамуш уверен, что его никто не остановит. Но уже через мгновение Дотторе теряется среди снующих сумерцев. …чья-то рука резко хватает Скарамуша за плечо, и от неожиданности он моргает. Пальцы цепкие, больше походят на птичьи когти. — Так вот, значит, кто был у нас Шестым, — спокойно говорит Дотторе. Скарамуш почти рычит, разворачивается на месте и клинком целится в шею — но Дотторе с усмешкой уводит его руку, как с котенком играется. Теперь не отпускает: наверное, в этот раз пришел не за мясом и кровью. — Слабо, — недовольно склоняет голову. — Быть может, застал бы врасплох группу из пиро-агентов или даже Чайльда. Только вот я Второй предвестник. Скарамуш молчит. Проглатывает унижение и злится на самого себя. Гнев, уже долгое время подавляемый в груди, вырвался наружу этим порывом — и уже не важно, что с Дотторе ему еще сражаться не приходилось и что бездумно бросаться на него всегда было самоубийством. Если бы Дотторе хотел, Скарамуш был бы уже мертв. — И что же Второй предвестник забыл в Сумеру? — выплевывает он. Гордость Скарамуша — ядовитая, звенящая на инадзумских клинках и в колоколах Снежной. Дотторе это не нравится. Дотторе никто не спрашивал. — Кое-кто хочет с тобой поговорить, — он ухмыляется, но в голосе у него проскальзывает задумчивость. — Меня ради этого оторвали от исследований. Скарамуш усмехается в ответ: — Что, не можешь теперь скинуть грязную работу на клонов? — Вижу, мы и правда неплохо знакомы, — Дотторе по-птичьи склоняет голову набок. — Только не обольщайся: ты здесь единственный, на кого скидывают грязную работу. Нравится возится с бумажками на Вахумане? — А из-за кого я там оказался? — огрызается. — Если ты собираешься обвинить меня в произошедшем, говори конкретнее, — Дотторе отвечает коротким взглядом. — Ирминсулем я пока не занимался. И Скарамуш, кажется, не может вздохнуть. Потому что Дотторе не помнит. Даже если Скарамуш исхитрится вырвать свою руку из его хватки, если впечатает в стену маленького сумерского домика, разобьет ему голову о витражи в окне — так, чтобы солнечные зайчики плясали на крови… Если сорвет с него маску вместе с кожей, воткнет осколками прямо в горло — Дотторе будет хрипеть, но так и не вспомнит. Ни исследования-пытки в наглухо запертых лабораториях, ни то, зачем вырвал из груди Нивы сердце и засунул его в фонарь. — Ты был, — шипит Скарамуш. — Был тогда на Татарасуне. Я знаю. Дотторе безразлично поводит плечом. — Может и так, — говорит он спустя пару мгновений. — Или же не уследил за кем-то из клонов. Или все-таки никогда на Татарасуне не был, а твоя новая… хозяйка просто воспользовалась твоей вспыльчивостью и выдала желаемое за действительное. Я не знаю. Не знаешь?.. Скарамушу кажется, что кто-то выдергивает землю у него из-под ног, словно цветастый ковер. Ждет, что стоящий на ковре человек потеряет равновесие — и окажется во власти того, кто успеет его подхватить. Только подхватить некому. И Скарамуш вот-вот вырвется, метнет в Дотторе комок спутавшихся ветров, а потом и сам впечатается спиной в ближайшую скамейку, сотрет кровь с лица… Кто-то мягко освобождает его руку из чужой хватки — тепло, невесомо. И присутствие этого «кого-то» — почти привычно, почти желанно. Скарамуш едва сдерживает шумный вздох, потому что не понимает своих эмоций. — Что здесь происходит? — произносит знакомый голос. Казуха… Стоит совсем рядом — почти прячет, почти защищает. Только вот Скарамуш не любит за кем-то прятаться; Скарамуш лучше сам бросится на врага, даже если с ног валится от истощения. Но поддержку Казухи отчего-то принимает, и ощущается это правильно. Улыбка Дотторе на мгновение дергается. — Я уже ухожу, — бросает он. И добавляет уже только для Скарамуша: — Забери. Сверток в руках Дотторе — знакомый. Скарамуш принимает его с осторожностью, но раскрывает почти сразу. В вышитом красными нитями полотенце оказывается завернуто аккуратное блюдечко с голубой каемочкой — и от свертка, кажется, до сих пор пахнет снегом. — Не может быть… — Скарамуш не сдерживает вздоха. — Как я говорил, кое-кому не терпится с тобой поговорить, — морщится Дотторе. — Яблоко сам найдешь. И исчезает в толпе. Незаметно, будто бы сам — человек. Как книга на книжной полке. Казуха настороженно оглядывается по сторонам, но от Скарамуша не отходит ни на шаг. Последний едва заметно мнет края полотенца и взглядом цепляется за узоры. — Дотторе, ублюдок… — шипит он. — В Сумеру яблоки не завозят. Скарамуш не знает, что и думать. Но глаза его блестят от отчаянного, болезненного торжества.