Разговоры с тенями

В Снежной первые яблоки поспевают в самые жаркие дни июля. Их срывают прямо с веток — маленькие, в ладонь умещаются — и вытирают о рукав, прежде чем откусить. Яблоки кислые, если с дерева упадут — потеряются среди такой же зеленой травы. Зимние яблоки совсем другие. Цветом походят на далекое солнце, и потому среди пестрой осенней листвы их едва можно разглядеть. Скарамуш думает, что все яблоки хотят только одного: спрятаться. И заходит в Заполярный дворец. Внутри все ощущается ненастоящим, тронешь — и рассыпется на льдинки. Даже кажется, что ступаешь в мир по ту сторону зеркала, что все здесь живет по каким-то особенным, по негласным правилам: и висящие на стенах картины Сандроне, и забытый ежедневник Пульчинеллы, и звонкий голос Арлекино, наставляющей воспитанников в фехтовальном зале. В Заполярном дворце всегда присутствовал кто-то из предвестников. Почти все перебрались сюда с вещами — кажется, только Арлекино все так же ночевала в Доме Очага, чтобы успеть прочитать воспитанникам на ночь сказку. Царица оставила для себя лишь несколько дальних комнат, но неизменно появлялась в обеденной зале и — в те дни, когда Арлекино проводила уроки фехтования — успевала посмеяться вместе с детьми и получить от них ворох самодельных подарков. Скарамуш едва понимал, зачем она тратит на это время. — В один день они станут совсем взрослыми, и многие решат вступить в Фатуи, — отвечала Царица на его немой вопрос. — Я бы хотела, чтобы они вспоминали детство с теплом и знали, что даже если им придется уехать далеко-далеко, здесь их ждет любящая семья. Арлекино едва заметно отводила взгляд. Редко, и все же некоторые из воспитанников Дома Очага оказывались предателями — продавали сведения Цисин или вступали в сговор с богачами Фонтейна. Расследование подобных дел Арлекино вела лично — каждый раз надеялась, что подозрения ошибочны — и при необходимости приводила приговор в действие. Когда она возвращалась, Коломбина мягко обнимала ее и уводила куда-то в сторону зимнего сада. Некоторое время Арлекино никто не трогал — до тех пор, пока она сама не выражала готовность вернуться к работе. И невольно Скарамуш перенимает эту заботу. Чувствует, как угасает в груди решимость думать лишь о себе — обещание, данное самому себе на пепелище. Наверное, он отступился от него даже раньше: в ту минуту, когда согласился на план Царицы. К жизни в Заполярном дворце Скарамуш привыкает быстро. Жадно хватается за свое настоящее — за вверенных ему людей, высокое звание, за предвестников, называющих друг друга семьей — и прячет свое прошлое так, как умеют прятаться только яблоки. Прячет, должно быть, от самого себя, потому что все вокруг и так знают. А в первый же год после назначения на место Шестого Скарамуш называет Заполярный дворец своим домом — конечно, про себя, чтобы никто не услышал, чтобы никто не отобрал у него это хрупкое «я наконец-то свой». Поэтому даже едва заметные перемены в коридорах-льдинках Скарамуш чувствует с первого же шага. Перемены эти прячутся по углам и словно бы наблюдают: поймешь или нет?.. Чуть ровнее падают тени, чуть прозрачнее кажутся вазы с сухоцветами. Забытый Пульчинеллой ежедневник отчего-то раскрыт на середине. Люди с картин Сандроне наблюдают чуть с большим интересом, словно знают о чем-то, что вырвет у Скарамуша землю из-под ног. Скарамушу это не нравится. Он слегка хмурится и ступает неслышно — даже перешагивает узоры на ковре, словно бы это имеет значение. Взгляд не может ни за что зацепиться: все в окружении спокойно, привычно. Обманчиво тихо. А затем что-то разбивается на осколки. Скарамуш даже не вздрагивает — срывается с места в сторону небольшой двери. Дергает за ручку так сильно, что будь она заперта — сорвал бы с петель. Смотрит, пятнами оглядывает комнату. Голые стены, несколько составленных в глуби шкафов, исцарапанный стол с какими-то скляночками и баночками. На полу — разбитая колба. И трясущийся человек. — Нет-нет, — приговаривает он до дрожи знакомым голосом. — Нет, я ошибся всего на долю секунды, еще бы чуть-чуть… Профессор не станет забирать у меня доклад, я ведь полезен… могу быть полезен… Потрепанный халат выдает в нем озабоченного ученого, всклоченные синие волосы и узкие плечи — человека, который не вылезает из лаборатории днями и ночами. А еще на лице его была странной формы маска — должно быть, призванная скрывать эмоции от посторонних. Со своей ролью маска справлялась плохо: здесь на всю комнату фонило безнадегой и какой-то потерянностью. Скарамуш чувствует, как в груди собирается злость. Это был треклятый Дотторе, и Скарамуш в жизни не поверит, что тот будет выглядеть настолько жалко — если это, конечно, не очередная уловка с целью выманить у Панталоне больше денег на свои эксперименты. — Что за спектакль ты тут разводишь? — почти шипит Скарамуш и надеется, что сжатые кулаки не выдают его нервозность. От громких звуков Дотторе вздрагивает, и осколок впивается прямо ему в ладонь. Пол пачкается кровью — красной, человеческой. Слишком обычной для твари, которую даже союзники за человека не считают. Скарамуш смотрит на чужое ранение жадно, почти с торжеством. Старается не думать, сколько его собственной крови осталось на скальпелях и шприцах. Не думать, какой эта кровь была. — Я сейчас все уберу, профессор… — бормочет Дотторе и снова вздрагивает. Переводит взгляд на раздраженного Скарамуша. Комната наполняется вязким непониманием и какой-то скрытой угрозой, исходящей не то от осколков на полу, не то от самого обманчиво притихшего Дотторе. — Вы не профессор… — он шепчет себе под нос. — Точно. Здесь не Академия. — Дотторе, ты что творишь?! — Скарамуш медленно выступает вперед, пытаясь уцепиться взглядом хоть за какую-нибудь подсказку. Дотторе только смотрит на него с какой-то обреченной беспомощностью, словно бы знает о чем-то, но не может сказать. — В голове опять перепуталось… — бросает он. «Самозванец?» — мелькает в голове у Скарамуша запоздалая мысль. Один из тех сумасшедших, что правда верят, будто бы смогут притвориться предвестником и разведать по-тихому какую-нибудь государственную тайну. А чтобы выбрать для таких целей Дотторе, нужно быть не просто сумасшедшим, а сумасшедшим самоубийцей. Скарамуш незаметно тянется за мечом. — Вы что расшумелись? — раздается вдруг за спиной. Арлекино появляется в дверном проеме, облокотившись на него одной рукой и сжимая в другой учебную шпагу. Скарамуш смутно припоминает, что сегодня один из тех дней, когда она проводит занятия — должно быть, сам он слишком сосредоточился на странностях и просто не услышал ее голос. — Дотторе ведет себя странно, — говорит Скарамуш, едва скрывая облегчение (или досаду, но в этом он не признается и самому себе). Арлекино кидает короткий взгляд на разбитую колбу и рану на чужой руке, прежде чем ответить: — Это не Дотторе. А затем продолжает как ни в чем не бывало: — Недавно он сумел добиться успехов в своих экспериментах… — она морщится, — с клонированием. Кто же знал, что один из образцов сбежит из лаборатории. — Я не образец, — глухо проговаривает клон. — Я и есть Дотторе. Арлекино бросает на него скучающий взгляд. — Если встретишь таких где-то еще во дворце, жалуйся напрямую Шуту, — говорит она уже Скарамушу. — Его Дотторе пока слушает. Но что-то мне подсказывает, что скоро клонов здесь будет больше, чем живых людей. Скарамуш едва слышно фыркает и складывает руки на груди. Клон молча собирает осколки разбившейся колбы и даже не шипит, когда приходится потревожить рану. Кто-то дергает Арлекино за рукав. — Если у нас уже перерыв, хочешь, я покажу фокус? — говорит. «Кто-то» оказывается мальчишкой лет десяти-двенадцати с светлыми-светлыми глазами и серебристым фонтейновским «эр». В руках у него точно такая же учебная шпага, что и у Арлекино — должно быть, его урок и сорвали своим шумом клон и Скарамуш, — а на щеках ямочки от улыбки. Взгляд Арлекино едва заметно теплеет, когда она замечает его и легонько треплет по голове. — Я надеюсь, в этот раз ты не стащил для своих трюков столовое серебро, — говорит она. — В прошлый раз кухарки очень беспокоились, Линн. Теперь Линн чуть заметно хмурится и старательно смотрит в сторону: — Не стащил. Только вот Скарамуш отчетливо видит, как из его карманов торчит что-то, похожее на ложки. Арлекино видит их тоже, но отчего-то спускает Линну с рук эту маленькую шалость. Должно быть, ждет, пока воспитанник сам ей во всем признается. А еще Скарамуш не удивился бы, окажись сообщницей Линна Царица собственной персоной. Она частенько учила детей простеньким фокусам и подговаривала их разыграть Арлекино — последняя всегда старательно сдерживала улыбку, но на воспитанников смотрела чуть ли не с гордостью. — Идем, покажешь мне, чему научился, — говорит она Линну и кивает Скарамушу на прощание. Дверь за ними закрывается, и Скарамуш остается с клоном один на один. Осколки рассыпаются у последнего из рук, но он уже и не думает их собирать. Смотрит совсем пусто, прозрачно. Кажется, и сам вот-вот растворится в воздухе. — В голове все перепуталось, — повторяет он снова. — Вчера был в Академии, а сегодня уже и не знаю, где я. — Так значит, ты не Дотторе, — перебивает его Скарамуш. Клон переводит на него внимательный взгляд. — Дотторе, — настаивает он. — Я звал себя этим именем всю жизнь и не собираюсь отказываться от него только потому, что это не устраивает едва знакомых мне людей. — Ты мало похож на оригинал, — проговаривает Скарамуш. — Значит, я неудачный образец, — признает клон с удивительной простотой. — Неудачные образцы обычно выбрасывают. Не хочу умирать. Скарамуш едва заметно вздрагивает после его слов. — У клонов могут быть собственные желания? — протягивает с деланным безразличием. Тот срывается на хриплый смех. — Ты такой же, как они… — бормочет. — Не считаешь меня человеком, хотя сам ожившая кукла, только и всего. Думаешь, я ничего не чувствую? Он создал меня, используя те же технологии, по каким собирали тебя. Всех нас создает по твоему подобию… Скарамуш чувствует, как рука сама тянется поправить шляпу — своеобразный защитный жест, который он пытается побороть в себе уже очень давно. В этот раз не выходит. — Я, кажется, предупреждал Дотторе, что эта технология далеко не совершенна, — четко проговаривает он, уже с трудом скрывая нервозность. — Не моя вина, что он так и не придумал, как доработать ее и избежать ошибок Вельзевул. — Он совершил свои, — клон под маской морщится. — Страхи, что он подавлял в себе, лезут у меня наружу. Поэтому я бесполезен: руки так трясутся, что я и колбу взять не могу. Перепачканные в крови осколки все так же валяются под ногами и смотрят почти жалобно. — И чего же он так боялся? — спрашивает Скарамуш. Клон усмехается. — Умереть, так и не узнав сущность этого мира, — его глаза почти горят. — Знаешь, почему была создана Академия Сумеру? Не для того, чтобы расширять границы человеческого знания. Для того, чтобы контролировать их. — Тоже мне новость, — фыркает Скарамуш. — В Академии полно абсурдных правил, — клон его будто бы не слышит. — Сколько ни спрашивал, никто не знает, почему нельзя изучать происхождение слов. А они просто боятся, что вскроется правда. Что изобретут новый «язык бездны», что людям больше не будет нужно благословение Селестии для овладения элементом. Они — не мудрецы, нет. Боги. Что-то в этих словах приводит клона в восторг, и продолжает он совсем сбивчиво: — Он думает, что единственная возможность обыграть богов — это сотворить своего. В груди у Скарамуша нечто болезненно отзывается на эти слова. Он сам же душит это нечто, заталкивает в самую глубь души — не хочет вспоминать, не хочет видеть яблоки среди листвы. — И что говорит Пьеро? — все же не сдерживает вопрос. — Что богов и так слишком много, а в создании новых смысла нет, — клон отводит взгляд. — Фатуи не дадут добро таким проектам. Но его остановить не получится. Рано или поздно он найдет нужную формулу и образец условно бессмертного организма. Такого, как ты и я. Скарамуш вспоминает, как электро гнозис ощущается вблизи. Как легонько жжется сам воздух, как по павильону Сяккэи расходится размеренный гул. — И на какие жертвы Дотторе готов ради этого «сотворения бога»? — спрашивает он. — А никто не умирает по-настоящему, — из горла клона вырывается смешок. — Селестии что-то не нравится, и они перезапускают наш мир снова и снова. Надо узнать, почему, надо помешать им… Пока мы не остановим эти перезапуски, ничто и никого здесь настоящим считать нельзя. Скарамуш вздрагивает от этих слов. Потому что себя он настоящим считает — и все дни, проведенные в лаборатории Дотторе, тоже. Продолжать разговор с клоном с каждым мгновением хочется все меньше и меньше — так, словно бы каждое слово трещиной становится на стекле, разделяющем Скарамуша и его разозленных и перепуганных теней. Еще чуть-чуть — и все они яблоками осыпятся у его ног. Скарамуш сам не замечает, как разворачивается к двери. В этот момент чужая рука вдруг касается его предплечья, пачкает в красной человеческой крови. Клон вздрагивает, осознав, что натворил, но все равно уже не отступается. Смотрит загнанным в угол волчком. — Пожалуйста, считай меня человеком, — вываливает наконец. — Хотя бы до тех пор, пока мои руки чисты. Я ведь еще ничего не сделал, я не он, я не обязан быть им… Он старательно вытирает окровавленную ладонь о свой лабораторный халат, но это едва помогает — осколок, по-видимому, впился глубоко, и кровоточить рана перестанет еще не скоро. А Скарамуш вдруг вспоминает слезы, текущие по щекам против воли, и тяжелый вздох матери. Ее приглушенное: «Он слишком слаб», — и шуршание одежд заинтересованной Яэ Мико. Скарамуш был создан как сосуд для сердца бога, но не пробыл им и дня. Кем смогут стать клоны?.. — Ты человек, Дотторе, — Скарамуш заставляет себя выговорить это имя. — И отвечаешь только за свои поступки. И, выходя из комнаты, думает, что едва сумеет отличить этого Дотторе от других. Через много лет Буэр предложит Дотторе — настоящему Дотторе, носящему титул Предвестника — сделку. Выменяет чужое сердце бога на знание, а свое продаст за небольшую уступку. — Я всего лишь устранила последствия неудачного эксперимента, — скажет она, и Скарамуш едва найдется с ответом. — Если ты собралась казнить преступников, — прошипит он. — Тогда называй вещи своими именами. — Они не люди, — Буэр буднично улыбнется. — Или что, в Снежной было принято называть человеком все, что говорит и движется? Будь у Скарамуша в груди сердце, оно бы дрогнуло от отвращения. — В Снежной было принято не судить детей по поступком родителя, — проговаривает он наконец. — А созданий — по поступкам создателя. Нахида чуть склоняет голову: — Какая разница, как они жили, если само их существование нарушает запреты Академии? Они были созданы во грехе. — Но ты ведь и сама не человек, — выдавливает Скарамуш. Нахида кидает на него задумчивый взгляд. — Верно, — говорит она. — Я божество. Из груди Скарамуша вырывается смешок. Скажи ему кто несколько месяцев назад, что он станет заступаться за клонов Дотторе и доказывать, что у них есть право на честный суд — Скарамуш рассмеялся бы этому человеку в лицо. Но вот они здесь. — Ты считаешь себя очень милосердной, — говорит Скарамуш. — Народ не перестает восторгаться тем, что издевавшихся над тобой мудрецов ты просто изгнала в лес. Жаль, что в Сумеру не знают, сколько других людей ты приговорила к смерти без суда. — Они не люди. — А я — человек? — Скарамуш чувствует, что почти срывается на крик. — Почему не расскажешь людям, что оставила у себя под боком еще одного заключенного? — Разве ты не согласился сам? — в глазах Нахиды мелькает смех и маленькое торжество. Скарамуш усмехается. Она подставила его, столкнула в Ирминсуль, оставила без прошлого, оставила без имени. А теперь говорит, что он остался в Сумеру сам. Как удобно. — Так что, считаешь ты меня человеком? — повторяет Скарамуш. Нахида кидает на него раздраженный взгляд. И снова не отвечает. * * * Когда Дотторе растворяется в толпе, Скарамуш с трудом сдерживает желание швырнуть блюдечко о землю. Казуха стоит совсем рядом, смотрит внимательно и с каким-то непонятным сомнением. — В Сумеру не завозят яблоки, — зачем-то повторяет Скарамуш. В этот раз эти слова звучат совсем по-другому — без злости и ненужного вызова. Почти неслышно, и Скарамуш сам удивляется, когда различает в собственном голосе смутную тоску. — В свертке есть что-то еще, — вдруг говорит Казуха. Становится напротив, чуть расправляет полотенце. Тогда Скарамуш тоже видит: рядом с блюдечком поблескивает что-то золотое — что-то до боли знакомое, что-то свое. Перо, которое Вельзевул оставила ему в Павильоне Сяккэи и которое сам Скарамуш отдал Панталоне в знак обещания. — Откуда оно здесь? — растерянно спрашивает Казуха. Скарамуш чуть растерянно качает головой. — Это мое, — отвечает. — Мое. Настоящее. Я оставил его в Снежной. И тут же тянется к точно такому же на своей груди. — Это правильно, — объясняет он больше самому себе. — Ирминсуль стер меня из памяти всего мира, но изменить то, что уже случилось, ему не под силу. Перо не могло очутиться в Сумеру по щелчку пальцев, если я оставлял его в Снежной. Значит перо на груди — фальшивка. Скарамуш срывает его и в ту же секунду отбрасывает в сторону. Только одному человеку было под силу это все провернуть. Подглядеть в его воспоминаниях, почему это перо так важно, и успеть подготовить для куклы новое платье. Одному божеству, если быть точнее. И теперь вопросов у Скарамуша еще больше.