Разговоры с тенями

Все смешалось на улицах Сумеру. Отброшенное в сторону фальшивое перо почти сразу же оказывается за пазухой у какого-то беспризорного мальчишки — должно быть, отнесет на рынок и обменяет на пару лепешек. Скарамуш об этом и думать не хочет, пусть перо это трижды сделано из золота. Он сжимает в руках настоящее и чувствует, как его начинает трясти. Нет, только не слезы. Здесь Казуха. Здесь целый город людей, которым положено его ненавидеть, и Скарамуш не позволит им увидеть его слабость. Даже если эти люди не помнят о нем — все равно их лица кажутся черными пятнами, злыми и радостными. Поэтому Скарамуш прикрывает глаза и делает глубокий вздох. — Мне нужно вернуться к себе, — говорит он. Разворачивается, идет с площади прочь. Терпкий ком собирается в груди — не то озноб на несуществующем сердце, не то так ломаются изнутри ребра. Что-то холодное накрывает с головой, словно бы мокрой простынью — дышать сложнее, и в глазах пелена. Нет, не слезы. А Казуха все еще Казуха. Подхватывает его руку, словно так не вовремя просит: «Не уходи». — Отпусти, — шипит Скарамуш. — Я же злодей, не видишь? Сотню лет назад я отомстил твоей семье, а сегодня чуть не впутал в заговор Фатуи тебя самого. До сих пор не дошло, что от таких, как я, нужно держаться подальше? Скарамуш чувствует, как тепло исчезает из его руки — это правильно, так все и должно быть. Пусть Казуха уйдет, забудет о его существовании. А еще лучше — вонзит клинок в спину. Скарамуш не будет даже сопротивляться. Но Казуха вдруг молча обнимает его со спины. Скарамуш чувствует, как из груди прорывается всхлип, и крепко зажмуривает глаза. Слезы удается сдержать — но на смену обиде и злости, на смену суете последних дней вдруг приходит усталость. Скарамуш сам не замечает, как кладет ладони на руки Казухи. Тот все еще прижимается к нему со спины, дышит размеренно и спокойно, говорит: — Давай пройдемся, — и уводит в сторону реки. Сумерские реки широкие, заросшие. От солнца рядом с ними не укрыться — лес близко не подступает — и потому остается вслушиваться в тихий плеск и брести по воде босыми ногами. Так они выходят к небольшой пристани — Казуха забирается на нее и свешивает с края ноги. — От того, что мы вышли к реке, ничего не изменилось, — произносит Скарамуш. И все же покорно садится рядом, невольно прижимая колени к груди. — Ждешь, что после этих слов я передумаю и брошу тебя тут одного? — улыбается Казуха. — Тогда тебе стоит придумать что-нибудь новое, чтобы меня отпугнуть. Потому что о тебе я многое слышал. Он не говорит «о том, какой ты злодей». Скарамуш благодарен ему: по правде, ему самому не нравится это клеймо. Одного слова бывает достаточно, чтобы люди делали свои выводы — слухи всегда идут впереди предвестников. И клеймо «злодея» на Скарамуша навесили очень быстро и не сказать, что безосновательно — что, впрочем, никогда его не смущало. Но именно для Казухи, для него одного хотелось это исчерпывающее «злодей» прокричать. Пусть он лучше услышит от самого Скарамуша, пусть уйдет сейчас, когда Скарамуш будет этого ждать — все лучше, чем Казуха, и эти его невесомые объятья, и красные-красные глаза исчезнут так же внезапно, как уходили другие. Скарамушу впервые за много лет страшно, что от него уйдут. И поэтому он прогоняет сам. — Тебе ведь не Люмин рассказала обо мне, — говорит. — Не Люмин, — соглашается Казуха. Скарамуш кидает на него короткий взгляд. — Тогда должна быть причина, по которой Ирминсуль тебя не коснулся, — он по привычке касается края шляпы. — Это из-за того, что ты потомок Райден Гокадэн, иначе быть не может. Ты пришел отомстить. — Я не пришел отомстить, — мягко отвечает Казуха. — И я не единственный человек, который о тебе помнит. — И кто же еще? Казуха заглядывает ему в глаза с осторожностью, словно бы хочет разглядеть в них что-то, убедиться в какой-то своей догадке. — Твоя мама, — отвечает. И Скарамуш не сдерживает смеха. Громкого, отрывистого, почти нездорового — как смеются безумцы, пойманные за своим преступлением. Казуха смотрит на него с едва читаемым сожалением — быть может, так просто кажется — и оттого становится еще больнее. — С чего бы ей помнить меня? — наконец Скарамуш находит в себе силы ответить. — Пятьсот лет ей не было до меня никакого дела. Я даже не знаю, как она выглядит. Казуха замирает на мгновение, словно сомневаясь, и все же говорит: — Она очень похожа на тебя. — Глупости, — Скарамуш фыркает. — Она не стала бы давать свое лицо поломанной кукле. Но Казуха не смеется. И тогда Скарамуш не сдерживается — незаметно бросает взгляд на воду, всматривается в свое отражение. Видит его словно впервые, гадает: а такой ли у нее нос? Такие ли у нее брови?.. Казуха подсаживается чуть ближе, берет лицо Скарамуша в свои ладони, улыбается в ответ на его вопросительный взгляд. — Линии лица такие же твердые, кожа по-инадзумски бледная, — говорит он почти шепотом. — Волосы у нее твоего цвета, только она заплетает их в косу и украшает заколкой. Губы такие же тонкие, но… «...твои хочется поцеловать». Казуха обрывает себя сам. Мгновение это кажется совсем хрупким, чуть тронешься — и рассыпется на осколки, не соберешь. А доверие, блеснувшее у Скарамуша в глазах, важнее зарождающейся в груди Казухи влюбленности. Потому что взгляд у Скарамуша такой же, как в воспоминании с Сэйрай. — Глаза у тебя другие, — проговаривает Казуха. — Сначала думал, что темные, но… больше похожи на небо в снежнайские снегопады. Не то голубые, не то серебряные. И очень ясные. — У… у нее темнее? — тихо спрашивает Скарамуш. Казуха молча кивает. — И родинка, — осторожно проводит большим пальцем по коже. — Вот здесь. В Инадзуме такие родинки-слезинки, как у Эи, связывали с несчастной судьбой. И она не захотела передавать ее Скарамушу — должно быть, это стало несбывшимся пожеланием счастья. Казуха невольно задается вопросом: почему Эи, создававшая свое дитя с такой любовью, все-таки бросила его в Павильоне Сяккэи?.. Это предательство оставило на жизни Скарамуша самый большой отпечаток. Такое не лечится по щелчку пальцев, не прощается даже за тысячу лет. И если теперь мать и сын готовы на такой важный для них обоих разговор, Казуха поможет им встретиться. — Она помнит тебя, — проговаривает он, заглядывая в чужие глаза. — Помнит и очень хочет увидеть. — Я не собачка, чтобы нестись в Инадзуму по первому ее зову, — Скарамуш отводит взгляд и отстраняется. Тени падают на его лицо, мешаются с сомнениями. Наконец он произносит: — Я сам решу, хочу ли с ней говорить. Казуха понимающе кивает ему. Над головой густо собираются тучи — в последние дни грозы в Сумеру зачастили, словно пытаясь что-то сказать. Скарамуш первым поднимается со своего места и уже почти привычным жестом протягивает руку Казухе. До города они бредут в тишине — но теперь она невесомая, как теплый ветер. И перед тем, как они расходятся, Скарамуш неожиданно спрашивает: — Ты говорил… про снежнайское небо, — смотрит не то подозрительно, не то смущенно. — И знаком с моей матерью. И почему-то помнишь меня. Как?.. Казуха ловит его взгляд улыбкой. — Наверное, нам было суждено встретиться, — отвечает перед тем, как уйти. И только тогда Скарамуш понимает, что произошло. Он чуть не сорвался. Чуть не сорвался из-за проклятого Дотторе, из-за непонятных посылок и отсутствия в Сумеру яблок. В такие моменты он кричал только для того, чтобы не плакать; ломал все, что попадалось под руку, и прятался от всех, кто мог его знать и увидеть. Но Казуха остался рядом. Что хуже, Скарамуш позволил ему остаться рядом, позволил себя увести и разговорить. Совершил самую страшную из всех возможных ошибок. Доверился. * * * Когда Казуха возвращается к себе на постоялый двор, хозяйка встречает его настороженным взглядом. Ее рука слегка подрагивает, когда она возвращает ему ключ от комнаты — Казуха принимает его со спокойствием и вежливо благодарит. — Гость уже ждет вас наверху… сударь, — хозяйка особенно подчеркивает снежнайское обращение. Невольно закрадывается мысль, что она узнала о стычке, произошедшей в таверне два дня назад — и Казуха вздыхает, предвкушая встречу с матрами. Лестница наверх, еще недавно казавшаяся невыносимо длинной, оказывается за спиной раньше, чем Казуха успевает придумать хоть какое-то объяснение произошедшему в таверне. Останься он тогда на месте, подозрений в его сторону было бы намного меньше — но разве можно было не уйти, когда его под руку подхватил человек, которого Казуха искал долгие годы?.. Возможно, стоило обратиться за помощью к Люмин. Казуха заворачивает за угол, уже зная, кто должен ждать его у двери в комнату — и потому даже останавливается, когда видит там совсем не матру. Окно в коридоре всего одно, свет отделяется от темноты остро очерченной линией. По ту сторону, словно затаившийся зверь, стоит человек — и только клюв его маски отчетливо прорезается из черноты. Лучше бы это все-таки были матры. — Кажется, я приглашал на встречу тебя одного, — вкрадчиво проговаривает Дотторе. — А ты притащил за собой Шестого. Могу только надеяться, что он действительно понял, почему мне было приказано передать ему тот артефакт. — Приглашал? — Казуха показательно не смотрит на собеседника. — Подбросить записку с номером «12» в ворох студенческих работ — это ты называешь приглашением? — А ты бы следил за мной целый вечер, — Дотторе усмехается. — Да и «двенадцать» — звучит лаконично и понятно в твоем случае, разве нет? Казуха громко проворачивает ключ в замке. — Я не вступал в Фатуи. — Не вступал, — соглашается Дотторе. — Получить звание предвестника не так-то просто. Твоему суженному пришлось ради этого несколько раз вернуться из бездны живым и с ценными сведениями. Дверь в комнату глухо открывается, и Казуха заходит — Дотторе шагает следом, словно бы уже то, что дверь не захлопнули у него перед носом, становится разрешением войти. Казуха кидает на него задумчивый взгляд и все-таки жестом приглашает присесть. — Слышал, что под именем Второго предвестника по Тейвату ходит много его клонов, — подмечает он. Дотторе буднично кивает. — Верно, это сильно облегчает исследования, — говорит он. — Но можешь быть спокоен: с такими поручениями Царицы, как нынешнее, я предпочитаю разбираться сам. Некоторые клоны.. не переняли мое чувство равновесия. — Вот как? — усмехается Казуха. Дотторе окидывает коротким взглядом, прежде чем продолжить. — Недавно я отправил одного разбираться с последствиями моего… эксперимента, — он закидывает ногу на ногу. — И он не придумал ничего лучше, чем заключить с дендро архонтом едва ли выгодную сделку. — И что же за сделка это была? — Клон пообещал убить остальных, — Дотторе чуть растягивает эти слова. — Даже успел приступить к своей части и полностью уничтожил пару лабораторий. Пришлось разобраться с… этой проблемой. — Как-то легко Кусанали отступилась, — замечает Казуха. Такие планы, как уничтожение клонов одного из предвестников Фатуи, нужно продумывать до мелочей и доводить до конца. Устная договоренность, причем даже не с самим Дотторе — ход слишком прямолинейный и сомнительный. — Она ребенок, едва ли знакомый с миром и его законами, — Дотторе скалится. — Ставить ее во главе целой страны только потому, что она была рождена божеством — все равно, что требовать от младшеклассника докторскую работу. Вот и она решила, что если мой клон был с ней честен, то никаких других препятствий не предвидится. Казуха вспоминает, что ловил себя на схожих мыслях. Это ему не нравится — понимать, что он согласен с Дотторе. Тот, в свою очередь, неожиданно переводит тему: — Шестой — твоя родственная душа? — спрашивает он, но не нуждается в ответе. — Тогда будь готов, что уехать из Сумеру так просто не получится. Она его не отпустит. Казуха понимает, что «она» — это Кусанали. — Ты только что назвал ее ребенком, — возражает он. — И я не отказываюсь от своих слов, — Дотторе чуть склоняет голову. — Ей бы самой жить научиться, прежде чем учить других. Быть может, тогда бы она сама и исправила свои ошибки. Начала бы мыслить как человек. Казуха шумно вдыхает воздух. — В Сумеру есть очень странная культурная традиция, — продолжает Дотторе. — Да, назовем это так. Традиция. Каждое живое существо готово пожертвовать собой ради абстрактного всеобщего блага: очищения от скверны, спасения священностей. Люди уже давно научились искать в таких случаях новые пути, но вот пари и аранары… словно бы рождаются только ради самопожертвования. Комната, будто бы вторя его словам, заливается ровным красноватым светом: солнце садится, словно не желая слышать больше ни слова. Отчего-то Казуха вспоминает, как бежал по улицам Инадзумы и думал, с трудом переводя дыхание: только бы успеть, только бы дуэль… Но успел увидеть только вспышку Мусо-но Хитотачи. Томо был рожден ради стихов и хорошего вина. Ради странствий по островам Инадзумы, заговорщических улыбок и игры на сямисэне. Не ради того, чтобы для мнимого шанса на лучшую жизнь умереть от клинка Сегун Райден. — Как только выпадет шанс, дендро архонт пожертвует собой ради Сумеру, — Дотторе усмехается. — Но хуже другое: она искренне верит, что любой на это готов; она была создана с этой мыслью. И если она решит, что чья-то жертва будет полезна для Сумеру, она пойдет на все. Уничтожит себя, свою академию, своих людей… столкнет кого-то в Ирминсуль. — Не звучит так, словно бы у нее злые намерения, — проговаривает Казуха. — Больше похоже на то, что она жестоко ошибается и сама же страдает от этих ошибок. Дотторе выразительно хмыкает на этих словах. Казухе кажется, будто бы он видит его впервые: самоуверенного предвестника, в чьих руках оказалось слишком много денег и власти. Доктора, который сделал из больной девочки живой глаз порчи — и все для того, чтобы попробовать остановить ее болезнь.Можно ли это считать добрым намерением?.. Нет. Намерения не играют никакой роли, если страдают люди. — Так что насчет Скарамуша? — спрашивает Казуха и кидает на Дотторе внимательный взгляд. — Она может даже искренне верить, что спасает его, — отвечает тот. — И не видеть, что своими действиями только сильнее затягивает веревку у него на шее. Но когда Казуха пытается спросить что-то еще, Дотторе, сморщившись, его перебивает: — Поговори с кем-нибудь из местных, — он чуть качает головой. — Они больше расскажут о том, почему называют свою богиню милосердной. В театр сходи, там такие вопросы любят. Последние слова звучат обрывисто; на миг даже кажется, что произносит их совсем не тот человек, с которым Казуха начинал разговор. Дотторе встает со своего места, поправляет перчатки — и недоумение Казухи демонстративно игнорирует. Последний, тем не менее, не теряется, и прежде, чем Дотторе подходит к двери, успевает спросить: — Могу ли я рассчитывать на помощь с побегом? Дотторе не скрывает почти добродушную усмешку: — Половина Сумеру и так уже уверена, что ты служишь Фатуи, — говорит. — А скоро разойдутся слухи и об этом нашем разговоре. Если продолжишь в том же духе, рано или поздно «двенадцатый номер» останется на тебе клеймом, и все другие дороги будут для тебя закрыты. Уверен, что тебе нужна помощь от Фатуи, товарищ? Казуха не находится с ответом. Раньше ему не было особо дела до того, что о нем говорили — особенно после того, как плакаты с его лицом развесили по всей Инадзуме. Но клеймо Фатуи — клеймо злодея, как назвал его Скарамуш — отразится не только на нем одном. На самом Скарамуше тоже. Дотторе, кажется, читает эти мысли у Казухи на лице. — Думаю, если Царица отправила меня только поговорить с тобой, другая помощь тебе не понадобиться, — говорит он почти примиряющим тоном. — Все остальное будет зависеть от Шестого. С ним, конечно, связный разговор у нас не получился… Казуха чувствует легких укол вины, но Дотторе, кажется, нет до этого дела. — Когда встретишь Буэр, — говорит он у самого выхода, — спроси у нее, я ли был тогда на Татарасуне. Предпочитаю знать, за что меня ненавидят. Дверь мягко закрывается у него за спиной. Ночь наступает быстро.