Разговоры с тенями

В Сумеру мудрость взращивали как куст жасмина — держали в стенах оранжереи-академии и обрезали лишние веточки, чтобы сохранить форму. Студенты на этом жасмине были листьями, а значит больше думали о том, как не угодить под садовые ножницы, чем о своих исследованиях. Но как только двери Академии закрывались у них за спинами, студенты-листики превращались в обычных людей — разбредались по жарким сумерским улочкам и прятались от занудных правил среди фруктов и бутылок фени. У особо — по мнению сумерских профессоров — безнадежных студентов была своя дорога. Они спускались по городским мостикам все ниже и ниже, пока не оказывались на самой земле — а потом ныряли под корни дерева и исчезали за воротами Большого базара, скрытого от глаз приличных граждан. Там они совершали небывалое по академическим меркам преступление: посещали театр, подпевали народным песням и упрашивали танцовщицу Нилу выйти на сцену еще разок. А потом они еще находили в себе наглость упрашивать, чтобы профессорских состав одобрил их выпускную работу на тему каких-нибудь «традиций аль-ахмарского танца в современной культуре Сумеру». Возмутительное варварство и развращение юных ученых умов!.. Неудивительно, что каждый месяц Академия находит новые причины для того, чтобы театр прикрыть. Удивительно, что ей это не удается. Но Казуха, кажется, теперь знает причину. Следующее после визита Дотторе утро выдается таким же жарким, как и день накануне. Среди извечно зеленых сумерских крыш мелькают ветви иссохших деревьев, народ толпится у небольших фонтанчиков и обмахивается всем, что попадется под руку. Кажется, в то утро Казуха единственный покидает спасительную прохладу гостевого дома. Хозяйка принимает у него из рук ключ и обещает послать в его комнату горничную. — Не беспокойтесь, сударь, — говорит она с заговорщическим видом. — Каришма знает свою работу, не в свое дело не полезет. Казуха не берется с ней спорить. Путь до театра кажется ему непривычно длинным — зной словно бы замедляет время и цепляется за ночи при каждом шаге — но все это исчезает, стоит дверям Большого базара закрыться у Казухи за спиной. Даже извечная сумерская зелень кажется здесь какой-то другой — более живой, более свежей. — С кем я могу поговорить о сумерских обычаях? — спрашивает Казуха одного из подвернувшихся под руку артистов. — Нилу знает больше всего, особенно о пустыне, — отвечает тот и тень тотчас же падает ему на лицо. — Только она сейчас… занята. Заминка, напряженность, бегающий взгляд. Казуха благодарит за помощь и решает обратиться к более разговорчивому собеседнику — прислушивается к ветру. На Большом базаре он веселее, чем в остальной части города, перебирает волосы и чуть дергает за рукав — смотри, там, за сценой, происходит что-то интересное. И Казуха ступает за ветром, ныряет в небольшую нишу и почти сразу же видит ту, кого искал. И не только ее. Рядом стоит скрюченный человек — в броских одеждах Академии, со злыми глазами, выглядывающими из-под неправильно надетой шапочки — и шипит что-то сквозь зубы, тыкая пальцем в какую-то бумажку. Был бы у него глаз Бога — говорил бы повежливее, а то и бежал бы отсюда со всех ног. Потому что к шепоту ветра примешивается гул воды. Проявления других элементов Казуха замечает нечасто. За время своих скитаний он встретил не менее сотни владельцев гидро, но только от троих чувствовался тот же размеренный, вкрадчивый гул. Первой была Фурина — архонт, способная со скуки потопить несколько городов; второй — Сангономия Кокоми, наследница древних богов, однажды затащившая на глубину несколько десятков обученных воинов; третьим — Чайльд, Одиннадцатый предвестник Фатуи. Могла ли такая сила быть у простой танцовщицы из Сумеру?.. Краем глаза Казуха замечает у Нилу меч — она едва заметным движением касается рукояти, когда ученый принимается топать ногами. Из-за элементальной энергии на лезвии уже проступили первые капли воды, а воздух сделался тяжелым и влажным — казалось, если через мгновение капли не соберутся в волны-лезвия и не изрежут ученого в решето, то он попросту захлебнется. — Вопиющее неуважение! — кажется, он даже булькает. — Неужели слово Академии для вас пустой звук? Нилу выслушивает его с вежливой улыбкой. — Послушайте, — мягко проговаривает она. — Наша постановка основана на сказании пустынного народа, а совсем не на вашем исследовании. Театр не будет ни переписывать сценарий в угоду вашему взгляду на эпоху Дешрета, ни выплачивать вам компенсацию. С каждой минутой лицо ученого багровеет все сильнее, но сам он словно бы врос ногами в землю и даже не моргает. — Я правильно понимаю, — его голос срывается на визг, — что ваш театр собирается и дальше смущать юные умы выдумками пустынных варваров?! — Пустынные сказания более убедительны, чем ваша доказательная база, — отвечает Нилу. — И в них определенно больше души. — Какая-то танцовщица взялась учить меня истории! — ученый всплескивает руками и громко топает ногой. — Прикрою я этот ваш театр, прикрою! …а потом его с головы до ног обливает водой. Воздух вздыхает спокойнее — укрывается тенями и ложится на листья. — Остудите свой пыл, — мягко произносит Нилу. — Вы так долго ругались, что даже не заметили, как насквозь промокли под дождем… посмотрите, документы тоже пострадали. Дайте мне; я позабочусь о них до вашего следующего визита. С этими словами она забирает из рук ученого те самые листы, которыми тот старательно размахивал — размокшая бумага рвется сама собой, но Нилу вежливо складывает ее несколько раз и убирает в сумку на поясе, словно бы и правда собирается прочесть. Ученый едва ли находит слова — молчит даже о том, что дождя в Сумеру не было со времен злополучной грозы. Нилу мягко подталкивает его в сторону выхода, и вскоре в нише не остается никого, кроме нее самой и Казухи. Что ж… Знакомство обещает быть любопытным. — Мне очень жаль, что ты стал свидетелем подобной сцены, — смущенно улыбается Нилу. Приближается время обеда, и на Большом базаре накрывают несколько столов для торговцев и артистов — Казуха, успевший за утро перезнакомиться почти со всеми и очаровать их инадзумскими песнями, от приглашения присоединиться не отказывается. — Театру очень повезло с тобой, — замечает он. — Такие убежденные академики приходят к нам чуть ли не каждую неделю, — Нилу чуть качает головой. — В театре каждый умеет с ними разговаривать. Я просто немного… убедительнее. Со стороны раздается громкий добродушный смех. За соседним столиком сидит танцор в броских пустынных бусах, веселый и загорелый — Казуха вспоминает, что его мать была пустынницей, мечтавшей о примирении с «народом леса». — Нашу Нилу в Академии боятся и уважают! — говорит танцор. — В конце концов, именно она спасла их архонта из заточения! На фотографии в статье с громким названием — «Власть над Академией возвращается в руки дендро архонта» — Нилу не было, Казуха помнит. И все же отчего-то произнесенное не кажется ложью — поэтому он молча переводит вопросительный взгляд с одного на другую. Нилу чуть заминается. — Я не спасала, — говорит она наконец. — Меня попросили ненадолго отвлечь внимание и пообещали, что на театре оно никак не отразиться. Так что я не смогла отказать себе в удовольствии станцевать… прямо под носом у снобов, которые унижают и запрещают искусство. Она улыбается так легко, словно бы речь идет о дружеской шутке — совсем не о риске быть повешенной за нарушение запретов Академии. И Казуха отчего-то задается вопросом: если бы не ответственность перед театром, труппой и зрителями — не стала бы Нилу первой, кто проберется на мантрипаришад и перережет мудрецам горло?.. — Должно быть, — подбирает слова Казуха, — Властительница Кусанали тебе признательна… — Она приходила лично поблагодарить меня, — признается Нилу. — Я приглашала ее на свое выступление, но прошло уже столько времени, что я и не надеюсь ее увидеть… И Академия все еще грозится нас снести. Наверное, ей не особо интересно то, что мы делаем. — На то она и архонт мудрости, — отзывается все тот же танцор. — Все решает возвышенные дилеммы и подбрасывает людям проклятые диадемы. До искусства простых людей ей нет никакого дела. Нилу чуть поджимает губы, словно задумавшись. — Не говори так, — произносит она наконец. — Властительница Кусанали была одна с самого рождения и долгие годы верила, что должна соответствовать сухим нормам и мнимым правилам. Рядом не было никого, кто мог показать ей, что значит «чувствовать», и научить выражать это словами и танцами. — Архонты веками учатся у людей их образу жизни, — невольно вторит Казуха и думает о Барбатосе и Мораксе; думает о такой нечеловеческой вечности Эи и столетиях, прожитых в страхе перед молнией. Сейчас, когда Предвестники объявили войну божественному порядку — есть ли у Сумеру время ждать, пока их архонт научится человечности? Ветер приносит откуда-то запах мондштадских яблок. Казуха решает перевести тему. — Что такого Академии не понравилось в вашей новой постановке? — спрашивает он. Нилу пожимает плечами. — Этот вахуманец пытался нам доказать, что во времена Дешрета преступников сбрасывали в яму к голодным тиграм, — говорит она. — Никаких раскопок в пустыне он не проводил; не подумал даже о том, что тигров невозможно вывести из леса и затолкать в ямы. Только вот Академия признала его исследование жизнеспособным, даже выдала новый грант. — Все эти академики страшные лицемеры, — подхватывает все тот же танцор. — К нам они приходят и делают вид, что оскорблены сценарием, а сами только и надеются прославить свои исследования за наш счет. Он делает большой глоток из кружки и, выискав кого-то в толпе, прощается и уходит. В воздухе повисает недосказанность — и Казуха все никак не может подобрать правильный вопрос, чтобы ее развеять. Что, по мнению Дотторе, он должен был услышать в театре?.. Нилу заговаривает первой. — Казни Дешрета были намного страшнее, — она чуть отводит взгляд. — Он лишал человека имени, а для сумерцев имя — это душа. Лишенный имени не может спокойно жить и спокойно умереть. Сказание, которое мы ставим на сцене, как раз об этом. В те времена Дешрет еще не смел бросить вызов Богам Селестии, но уже был достаточно силен, чтобы слава о нем простиралась по лесам и пустыне. Многих царей сразил он своим копьем, и стали поговаривать в народе, что не найти воина искуснее его, не найти заступника надежнее. И все же был один юноша, который, заслышав о Дешрете хоть слово, принимался громко хохотать, а рассказчика называл лжецом и трусом. — Ни один Бог не сможет сразить человека, — повторял юноша. — Да ты, поди, сам копье и поднять-то не сможешь! — привычно выкрикивал кто-то из толпы. Юноша тотчас же хмурился и задиристо бросал: — А вот и смогу! И копье поднять, и одолеть Царя Дешрета в честной схватке! Тут уже принималась хохотать над ним вся таверна. Разговор изживал себя, по руками начинали ходить виноград и бутылки фени — и вскоре люди забывали о хвастливых речах пылкого юноши. Но только не он сам. И вот, в утро самого длинного дня, юноша взял в руки копье и, никому ничего не сказав, отправился в сторону Хадж-Нисута. Шесть дней и шесть ночей не знал он ничего, кроме жаркого солнца и тяжести своего оружия — и на седьмое утро наконец сумел ступить на порог тронного зала. — Я бросаю тебе вызов, Царь Дешрет, — сказал он. Дешрет окинул его спокойным взглядом, но, признаться, с трудом сдерживал свое любопытство — кто этот юноша? Отчего так уверен он в своем мастерстве? — Чей ты будешь Царь и Вождь? — спрашивал Дешрет. — Царь я ничей, да и вождь тоже, — отвечал юноша. — Я человек, который не боится силы Богов. Такой ответ понравился Дешрету, и он принял вызов юноши. Но началась битва, и с каждым движением удары его становились лишь слабее, а разочарование Дешрета росло. Юноша не то, что не был сильным воином, он едва ли удерживал копье в своих руках — и Дешрет рассердился, подумав, что тот пришел в Хадж-Нисут только для того, чтобы унизить этим поединком себя и его. Одним ударом отбросил Царь юношу к краю арены и приставил острие к его горлу. — Мастерством ты не владеешь, и до чести имени своего тебе дела нет, — сказал Дешрет. — Для меня ты отныне пустое место, а значит и для людей моих — тоже. Раз не нужно тебе имя твое, так его у тебя и не будет. Юноша испугался, взмолил о пощаде — но было уже поздно. Стража выволокла его из Хадж-Нисута и бросила на песке. И случилось все так, как велел Царь Дешрет — даже самые близкие люди забыли о юноше, возомнившем себя ровней Богу; и сколько ни называл юноша своего имени, никто его не мог ни произнести его вслух, ни написать на бумаге. Узнав о случившемся, Пушпаватика разозлилась на пылкость Дешрета и, наперекор его слову, укрыла у себя во дворце сестру несчастного юноши. Испугавшись за брата, не могла она найти себе покоя даже среди самых прекрасных садов. Шли годы, и юноша, отлученный от людей, нашел для себя успокоение в упражнениях с копьем. Днем и ночью оттачивал он свое мастерство для того, чтобы вновь прийти в Хадж-Нисут, сказать: — Я бросаю тебе вызов, — и вновь потерпеть поражение. В первый визит юноши Дешрет только смеялся над его самонадеянностью; после третьего похвалил за упорство и указал на ошибки; на пятый ждал его как старого друга. Когда юноша потерпел седьмое поражение, Дешрет пригласил его отобедать. — Послушай, — сказал он. — Я помню, каким неумелым юнцом ты предстал передо мной в первый раз, а теперь в мастерстве ты не уступаешь лучшим моим ученикам. Отбрось свою глупую затею: человек не сможет сразить Бога. Оставайся со мной. Я верну тебе имя и сделаю своим генералом. — Не нужны мне ни имя, ни звание, покуда я один в этом мире, — произнес юноша. — Верни память моим отцу с матерью и дорогой сестре, и я сделаю все, что скажешь: хоть уйду с твоих земель навсегда, хоть останусь твоим генералом. Нахмурился Дешрет, вздохнул — и признался, что не под силу ему исполнить желание юноши. И впервые он задумался о том, о чем говорила ему Пушпаватика — что силы его слишком многое отбирают у тех, кто того не заслуживает; что семь раз бросить вызов тому, кого не в силах победить — это и смелость, а не только глупость. — Многих лишил я имен, — проговорил тогда Дешрет. — И впервые о том сожалею. Эти слова услышала подоспевшая к обеду Пушпаватика; обрадовалась она им и призналась, что укрыла сестру юноши в своем дворце. Царь Дешрет повелел тотчас же послать за ней, и на торжественной церемонии вернул юноше его имя — Имхотеп. Имхотеп стал Дешрету самым верным генералом, а через несколько лет достиг мастерства не только в военном деле, но и в архитектуре и врачевании. Много легенд сложено об Имхотепе, но это сказание ценнее их всех — потому как с тех пор ни одного имени не было стерто устами Царя Дешрета. И если не человек сразил Бога, то человечность смогла одолеть божественность. Нилу заканчивает свой рассказ почти с трепетом, словно любуясь каждым прозвучавшим словом. Пушпаватика заговорит в этой постановке ее голосом, и роль эта принадлежала Нилу как никому другому — роль Богини с двумя лицами: той, что первая осмелилась бросить вызов Селестии, и той, что не дала Дешрету совершить страшную ошибку, укрыв в своих дворцах сестру Имхотепа. А Казуха думает о Томо. О том, какую цену должны платить люди, бросившие вызов богам — только потому, что человек слабее, а архонты считают себя самыми мудрыми и справедливыми. И Казуха думает о Скарамуше. — Может ли быть такое, — осторожно проговаривает он, — что Властительнице Кусанали под силу стереть человека и его имя? Нилу медленно отводит взгляд, словно вспоминая о чем-то. А затем мгновенно бледнеет. — Неужели… тот юноша в синей шляпе… — проговаривает она. — Он появился из ниоткуда и делает все, что Властительница Кусанали скажет. Мне показалось странным, что его выбрали представителем Вахуманы, хотя сам он едва ли был заинтересован в турнире. Еще и вписали его под каким-то странным прозвищем вместо имени… — Его зовут Скарамуш, — быстро отвечает Казуха. — А я, по-видимому, достался ему вместо любящей сестры… Нилу опускает голову и сжимает складки платья. Ее смятение чувствуется и без того, словно повисает в воздухе невыпавшей росой — а потом за мгновение все меняется. Роса опадает и расцветает маленькими бутонами. Нилу вздрагивает, чуть потирает глаза — и вдруг смотрит на Казуху совершенно по-новому, словно бы изучает. — И как же так вышло, что у тебя остались воспоминания? — спокойно спрашивает она. — Неужели связь родственных душ сильнее, чем Ирминсуль? Казуха не говорил ей ни о родственных душах, ни об Ирминсуле. — Ирминсуль уничтожает знаки, а не саму связь, — уклончиво отвечает он. — А с чего такой интерес? Нилу чуть хмурится и складывает руки на груди. — Мне любопытно узнать, где произошел сбой, — отвечает она. — И что ты теперь собираешься делать? Хочешь забрать его из Сумеру? — Если он захочет уехать, то я отправлюсь с ним. Слова легко срываются у Казухи с языка. Только вот Нилу начинает заметно нервничать. Из ее жестов уходит вся присущая ей, танцовщице, гибкость — она разворачивается полубоком, словно пытается одновременно спрятать свой взгляд и не потерять собеседника из виду. — Он захочет, — Нилу даже не моргает. — И все же в отъезде для него нет ничего хорошего. В Сумеру есть люди, которые способны контролировать его состояние и намерения. Уверена, что ученые Академии — более благоприятное окружение, чем кучка организованных преступников, зовущих себя Фатуи. «Более благоприятное окружение»? Казуха вспоминает недовольство родителей, когда раскрылась правда о его родственной душе. Тогда они бросались похожими словами — «он неподходящая тебе партия» — и Казуха злился, спорил… до тех пор, пока родители не смирились с тем, что не смогут принять решение за него. Но одно дело — родители, другие — совершенно посторонний человек, считающий, что знает, как тебе жить. Неужели Нилу всерьез полагает, что запрет и контроль — самый верный способ помочь человеку? — Как удачно, — проговаривает Казуха, — что Скарамуш занимает место Шестого предвестника и знает много секретов Снежной. — Занимал, — поправляет его Нилу, и Казуха чуть поводит бровью. — И да, для Сумеру странник несомненно полезен: не только своими знаниями, но и приобретенными в Фатуи навыками. Взамен здесь его научат правильной жизни — это выгодный обмен. — И давно у нас появился способ жить правильно? — усмехается Казуха. — Каждый сам совершает свои ошибки и сам же за них расплачивается. Барбатос посчитал верным дать своему народу свободу, а Фокалорс называет справедливыми свои суды; Эи решила, что правильным будет отбирать глаза бога, Царица — выступить против Селестии. С чего ты взяла, что твое «правильно» является единственно верным, Нилу? Что делает тебя лучше других? Нилу вдруг дергается и шипит. На руке у нее проступает несколько капель крови — последним движением она задела розовый куст и поцарапалась о шипы. Но вместо того, чтобы отсесть чуть подальше, она только вздыхает и мягким движением отводит веточку в сторону; касается лепестков с такой печалью, что вся ее настороженность уходит из взгляда. Плечи опускаются. — Возможно, у меня не так много опыта в том, что связно с эмоциями, но правила человеческой жизни я изучила очень хорошо, — чуть подумав, настаивает она. — Человек живет ради других; небольшие жертвы ради всеобщего счастья — это нормально. Казуха качает головой. — Жертвенность — это необходимость, а не образ жизни, — припечатывает он. — То, что Томо умер ради возможности отменить указ Саккоку — это неправильно. То, что Эи заперла настоящую себя в Царстве Эвтюмии, чтобы Инадзума достигла вечности — это неправильно. Томо мертв; Эи жива и учится исправлять свои ошибки. Скарамуш тоже жив и заслуживает сам разобраться в том, кем является. А потом поднимает голову и смотрит ей прямо в глаза. — Быть Божеством — значит нести ответственность, — выдыхает Казуха. — А не быть по умолчанию правой во всех своих решениях, Властительница Кусанали. В глазах Нилу — в глазах Властительницы Кусанали — на мгновение проступает страх. А затем что-то меняется — в воздухе снова пахнет росой и свежестью, а не пряными цветами. Нилу прикрывает лицо ладонями, словно за пару мгновений отвыкла от яркого солнца. — Извини, — проговаривает она, и поправляет венец на голове с прежним изяществом. — Что-то у меня в глазах сегодня темнеет, и говорю я не пойми что… Ты назвал меня Кусанали?.. Казуха не находит, что сказать. * * * …а Скарамуш не может поверить своим глазам. В полдень он попытался найти Казуху в гостевом доме — но хозяйка, долго сомневаясь и отмалчиваясь, сказала, что сударь обещал вернуться не раньше вечера и спрашивал что-то о Большом базаре. Скарамуш скупо кивнул и уже собирался отправиться следом, но так и не дошел. Потому что у прилавка с сумерским щербетом крутился кто-то рыжий, веснушчатый и долговязый. Потому что в этом «рыжем, веснушчатом и долговязом» Скарамуш узнал своего… нет, не друга. Напарника. Тарталья, почувствовав на себе чужой взгляд — не мог не почувствовать, он Одиннадцатый предвестник, чтоб его — разворачивается и быстро находит Скарамуша в толпе. За пару шагов оказывается совсем рядом и приветливо машет рукой. — Славный сегодня денек, — говорит он. — Не подскажешь, что на этом рынке самое вкусное? — Ты что здесь делаешь, придурок? — тут же шипит Скарамуш. И только потом понимает, во что ввязался; что привычное снежнайское «придурок» сорвалось с языка само собой. Чайльд открывает рот. Закрывает. И медленно расплывается в улыбке, как кот на масленницу.