Разговоры с тенями

От усталости кости ломит совсем как от холода. По правде сказать, Скарамуш не знает, есть ли у него кости — не собрала ли его Вельзевул поверх скелета мертвой сестры? Не закинула ли в желудок попавшиеся под руку прибрежные камни?.. Скарамуш думает, что с последним он угадал точно: боль определенно не связана с ранением. Просто камни бьются внутри полого тела куклы. Тук-тук. К тому моменту в Фатуи он служит уже несколько десятилетий и к монотонным вылазкам успевает привыкнуть. В этой конкретной не было ничего особенного — один груз доставить в засекреченную шахту, другой забрать в столицу. Если бы не особо суровая зима, Царица даже не попросила бы его — Шестого предвестника — возглавить эту вылазку. Но Снежная ценит жизни своих людей. Скарамуш служит в Фатуи уже несколько десятилетий, и потому твердо уверен, что в его окружении есть только два типа людей: придурки и предатели. И когда Юля, одна из магичек цицин, врывается к нему в палатку посреди ночи, он ждет или придурковатый вопрос, или нож в спину — но вместо этого Юля смотрит на него перепуганным взглядом. Не отдает честь, не просит разрешения войти — сразу же бросается к нему и вкладывает в руку какой-то сверток. — Я сама нарисовала эту карту, — шепчет она, то и дело оглядываясь на дверь. — Память у меня хорошая, но делала наспех. Могут быть ошибки. — У нас уже назначен картограф, — обрывает ее Скарамуш. А про себя думает: не предательство, просто нелепая попытка выслужиться. Слава Царице. — Нет, — Юля тут же мотает головой. — Вы не понимаете, Родя… товарищ картограф был в сговоре с Цисин. Я стояла на дежурстве, когда он попытался сбежать, и он выдал мне все как на духу; это Нелюдимые тропы, он повел нас Нелюдимыми тропами. Скарамушу кажется, что землю вырывают у него из-под ног. Нелюдимые тропы не так страшны, если ты отправляешься туда вместе с верными людьми и полным снаряжением. Сейчас их небольшой отряд был лишен и первого, и второго — человек, отвечавший за безопасную дорогу, продал их жизни Цисин; снаряжение было рассчитано на другой путь. Но самое опасное — это нечисть, присвоившая себе Нелюдимые земли. Навьи неимоверно быстры, пробегут рядом — до крови ранят. Людей они хватали за руки, кружили в своих хороводах до тех пор, пока те не испускали дух. — Костры затушили? — быстро спрашивает Скарамуш. — Шуметь тоже нельзя, это их привлекает. Юля коротко кивает в ответ. Света за стенами палатки и правда не видно. — Хорошо, — Скарамуш на мгновение прикрывает глаза. — Предатель сбежал? — Нет, он… — чуть запинается Юля. — Он не сбежал. Только сейчас Скарамуш замечает пятна крови на ее серебристых рукавах. Что ж, сработала она отлично — вычислила предателя, избавилась от него, оценила обстановку, доложила… только одно ее действие выбивается из череды остальных. — Зачем мне карта? — спрашивает Скарамуш. Юля чуть отводит взгляд, словно пытается подобрать слова. Мгновение, второе — Скарамушу очень быстро надоедает ее молчание, и теперь он уже почти рычит: — Зачем мне карта? Юля снова заминается, прежде чем ответить. — Навьи уже заметили нас, — проговаривает она наконец. — Сережа говорит, что даже слышал их песни. Мы не успеем сбежать, а сражаться… у нас нет ни одного клубочка. Обычно для того, чтобы остановить навий, достаточно было натянуть вокруг лагеря острые нити. Они не замечали их, а если и замечали — не успевали остановиться. Нити обрубали навьям ноги, и те больше не могли танцевать. Убивать не могли. И тогда Скарамуш начинает понимать. — Ты говоришь, что я должен бросить вас здесь и сбежать, — шипит он, с трудом выталкивая слова из горла. — Ты совсем из ума выжила?.. — Вы Шестой предвестник, — просто отвечает Юля. — Вот именно, я Шестой предвестник, — Скарамуш злится. — Я сильнее вас всех, меня поставили во главе этой вылазки для того, чтобы мы обошлись без жертв. Я единственный, кто здесь может противостоять навьям — а ты предлагаешь мне бросить вас и сбежать? Но Скарамуш сам не верит в свои слова. Этот картограф-предатель, Родион, потому и повел их Нелюдимыми тропами, что напрямую противостоять здешней нечисти было невозможно. Каждый год Царица лишь отправляла кого-нибудь расставить по границе ловушки и сдержать появление навий в деревнях — потому что даже Капитано в свое время с трудом вырвался из их лап. Скарамуш выходит из палатки и окидывает хмурым взглядом своих людей. Девять фатуи, хорошо обученных и подававших большие надежды — Скарамуш лично отбирал их в эту вылазку и после нее собирался перевести в свой основной состав. И поэтому они, будь прокляты эти Цисин, выберутся. — Во-первых, — говорит Скарамуш. — Я приказываю вам бороться за свою жизнь. Между тем, чтобы сидеть в укромном месте и броситься на навий исподтишка, вы должны выбрать первое. Фатуи отвечают ему тяжелыми взглядами — почти нечитаемыми, словно бы они уже все для себя решили. Словно бы речь Скарамуша они не разбирали совсем, слышали лишь звуками, а не словами. Скрепя сердце, Скарамуш позволяет им эту вольность. Говорит: — Во-вторых, мы попробуем собрать ловушки из имеющи… Юля вдруг всхлипывает со стороны — …и Скарамуш чувствует, как его резко толкают в бок. Падение длится несколько невероятно долгих мгновений. Скарамуш спиной ударяется о холодную землю, хрипит — и снег с тяжелых сосновых веток накрывает его с головой. Тотчас же наверху раздается шум — громкие песни и каркающий смех, крики и лязг выпавшего из рук оружия. Следом за Скарамушем с обрыва летит несколько палаток — их сбивает неистовый, безумный хоровод. Наверху всполохи начинает путаться с тенями — навьи разводят костры для своих бесовских плясок, прыгают через огонь и за руки тянут за собой людей. Девять человек, не считая предателя. Настасья, Мира, Сережа, Сеня, Катюша, Тоша, Света, Слава. И Юля, спасшая ему жизнь. В отряде у Скарамуша придурков хоть отбавляй — потому что никто в своем уме не захочет служить под началом у куклы. Не будет отвлекать на себя навий только для того, чтобы расчистить кукле путь. Хоть отбавляй придурков. Было. Скарамуш выбирается из-под снега и, глотая злость и страх, пытается взобраться вверх по скале. Цепляется на нее пальцами, ломает ногти, сдирает ладони о камень и пачкается в своей нечеловеческой крови. Спрашивает, почему они не спрыгнули следом — и понимает, что люди падения с такой высоты не переживут. Зато кукла даже не поранится. Ни упав с высоты, ни пройдя по зараженному горну Микаге. Во второй раз Скарамуш срывается с обрыва, когда пламя наверху вспыхивает с новой силой. Тени там уже не различить, они сливаются в одну смертоносную карусель — к тому мгновению люди уже мертвы, но навьи совсем не замечают этого, тащут за собой их трупы, распевают свои песни. И Скарамуш, скатившийся обратно к подножью, не выдерживает. Закрывает уши ладонями, кричит — не плачет, точно не плачет. Навьи наверху его не слышат, не знают о нем. А в груди бьются друг о друга камни, вложенные его матерью — это от них так больно. Скарамуш служит в Фатуи несколько десятилетий, но к смертям последователей — товарищей, как сказал бы Тарталья — так и не привык. * * * Песни смолкают лишь под утро. Все это время Скарамуш не может ни пошевелиться, ни сомкнуть глаза. Кажется, продержись он еще мгновение — и решение пришло бы само собой. Как в тех сказках, что читала воспитанникам Арлекино — пощадишь зверя, и в нужный момент тот придет тебе на подмогу. «Не губи меня, я тебе пригожусь». Только Скарамуш губил. Ножа в спину боялся сильнее, чем нуждался в помощи — и неизменно платил за это кровью, своей или своих… товарищей. Теперь Юля — и все остальные из его отряда — были мертвы, потому что Скарамуш просчитался. Доверил карту не в те руки, позволил вести их Нелюдимыми тропами — все равно, что собственноручно насадил своих людей монстрам на топоры. Утром становится ясно, что грудь болела вовсе не из-за камней — во время падения он напоролся на какой-то сук. Сук этот до сил пор чернел из разрыва между ребрами, и Скарамуш, поколебавшись, одним движением вытаскивает его. Все равно ему ничего не будет. Он ведь не человек. И все, что теперь ему остается — это брести вперед, едва переставляя в снегу ноги и зажимая ноющую рану. Истекать фальшивой, нечеловеческой кровью, пока трупы его товарищей коченеют где-то далеко позади. Шаг. Еще один. Не оборачиваться — там вспоротый сапогами снег и кровь, на снегу похожая на разорванные бусы. Когда за спиной раздается чей-то хрип, Скарамуш уже не в силах сдержать рвущийся из груди смех. Лающий смех, бешеным псом несущийся по ветру. Потому что сейчас Шестой предвестник, лучшее создание электро архонта, измотанный сражениями и долгой дорогой, станет последним ужином для простой нечисти. Последним, потому что никто не сможет переварить вложенные в него Вельзевул камни. — Что, лихо одноглазое, выспалось? — шипит Скарамуш, выхватывая из ножен звенящий клинок. Следом за первым лихом из тени выбираются еще два — с трудом переставляют свои лапы-веточки, исподлобья смотрят единственным глазом. Как нападут — все будут пытаться за спину зайти да напрыгнуть, Скарамуш знает. Бился с такими не раз и не два, и если бы встретил их вчера утром — убил бы троих с одного удара. Но Скарамуш устал, ранен и едва ли хочет жить. Первый удар он встречает вяло, почти нехотя. Нечисть визжит, пытаясь ухватиться ладонью — сухой и морщинистой, почти человеческой — за острое лезвие, ранит сама себя. Скарамуш сдавленно хмыкает, играючи высвобождает клинок и резким движением обрубает лиху протянутую руку. Лихо кричит и машет перед собой обрубком — кровь попадает на стволы ближайших деревьев, другой нечисти на шерсть, на лицо и плащ Скарамуша — а затем резко отпрыгивает за спины сородичей и принимается скулить, как побитая собака. Смотрит исподтишка злобно, жестоко, едва ли мигает своим огромным глазом. Ждет. Выжидает, пока другие расправятся с добычей, чтобы протолкнуться между ними и умыкнуть себе теплую печень, а то и человеческое сердце. «Не на того напали», — думает Скарамуш. Даже если расправятся, придется им вместо сердца и печени грызть инадзумские камни. И Скарамуш нападает уже сам — колет и режет, отталкивает одноглазые морды свободной рукой, не боясь пораниться о клыкастые зубы. Лиха визжат и уворачиваются едва ли лучше, чем первое — и все же раз за разом бросаются вперед. — Что, изголодались? Мало добычи в этих лесах? — выплевывает Скарамуш. — Все навьи к себе тащат? И лиха воют ему в ответ. …Скарамуш чувствует, что вот-вот свалится с ног, когда месяц уже понемногу прячется за макушками леса. В эту ночь он большой, желтый, привалился спиной к небосводу — и все не смотрит вниз, все не замечает. То лихо, что лишилось ладони, свернулось клубком на краю опушки и, кажется, издохло. Оставшиеся выглядят едва ли лучше — смотрят в два глаза и не столько уворачиваются от ударов, сколько терпят их. «Не губи меня, я тебе пригожусь» — словно бы аукается из леса голосом Арлекино, читающей сказку. Сказал уже: всех сгубил. Даже таких придурков, как его нынешний отряд — готовых броситься в бой ради него просто так; просто потому, что верят в его навыки и незаменимость в борьбе за идеал Царицы. «Не губи меня, я тебе пригожусь» — прорычал медведь, и его рыжеватая шерсть огнем мелькнула позади заснеженных деревьев. А как пришел день Царевичу биться с кощеевой ратью, как покинули его силы богатырские и удаль молодецкая, пришел ему на помощь медведь и лапой… …стрелой отбил подкравшееся со спины лихо и впечатал его прямо в дерево. Лихо завизжало, начало извиваться и тянуть из себя стрелу. Со стороны леса раздается задорный смешок — тень скрывает кого-то знакомого, сильного и… раздражающего. — Что, одного удара не хватило? — мгновенно огрызается в темноту Скарамуш. — Да, стрелок из меня все еще худой, — проговаривает Тарталья, и, беспечно пожав плечами, одним броском добирается до дерева и вонзает в грудь подбитому лиху водяной клинок. Скарамуш, с досады и злости на чужое появление, наконец приноравливается и отрубает оставшемуся лиху голову. На опушке наступает момент долгожданной тишины — и лишь тяжелое дыхание Скарамуша прерывает ее. Вдох-выдох. Выдох, вдох. — Я не просил твоей помощи, — выдавливает из себя. Тарталья друг откидывает назад голову и заливисто смеется. В желтом свечении месяца он и сам выглядит каким-то ожившим мертвецом — слишком бледным, слишком неестественно рыжим. Пальцы его побелели от того, как сильно он сжимал свой водяной клинок — а лезвие, словно в насмешку, оставалось преступно чистым. Вода размывает все, что ее коснется. — Что ты здесь делаешь? — уже тверже спрашивает Скарамуш. — Натягиваю по границе нити от навий, — отвечает Тарталья. — Этой зимой им совсем не спится. И улыбается так, словно они со Скарамушем вместе прошли не одну битву. А затем что-то резко меняется. Скарамуш пытается сделать шаг Тарталье навстречу — но неизвестная тяжесть тянет его назад, в черноту, к теням и навьям. В глаза лезут чьи-то скрюченные пальцы — между ними, как между ветками, мелькает желтый месяц. Скарамуш тянется вперед, почти вываливается из тени — но нечто уже взобралось по нему, как по дереву, сдавило костлявыми локтями плечи, задышало над самым ухом смрадно и холодно. Когда перед глазами Скарамуша появился жалкий обрубок руки, он наконец понял, что произошло. Лихо — то самое, что Скарамуш посчитал издохшим — запрыгнуло ему на спину. И последнее, что Скарамуш слышит — всплеск водяных клинков. * * * Должно быть, Скарамуш метался в бреду. Или нет — последние две ночи и день казались ему лоскутным одеялом из тех, что вязала Сандроне: обрывочными, неровными, собранными из ошметков завалявшейся шерсти. Предательство картографа, падение с высоты, смерть отряда в безумных навьих плясках, раны, затянувшееся сражение с лихами — будь он трижды Предвестником и порождением Сегун Райден, все равно едва бы он смог выстоять такое в одиночку. И верным концом хоровода последних дней было бы еще одно предательство. Тарталья должен был бросить его в лесу, еще лучше — зарезать. Потому что все в мире делятся на придурков и предателей, а звание Предвестника едва ли может получить человек с опилками в голове. Но вместо этого Скарамуш просыпается под тихое потрескивание костра и с криво перевязанной раной. В воздухе витает аромат свежего супа. Со стороны слышится стрекот сокола — сквозь полуприкрытые веки Скарамуш находит эту птицу взглядом и тотчас же ее узнает: это сокол Юли. Должно быть, она не только нарисовала карту, но и… Тарталья появился здесь совсем не случайно. Рана на груди вновь отдается глухой болью. Когда Скарамуш поднимается со своего места, Тарталья молча протягивает ему чашку с готовым супом. И Скарамуш, чуть поколебавшись, принимает ее.