Разговоры с тенями

Предвестников Фатуи всегда было одиннадцать — и каждое звание словно бы ждало своего нечеловека. Одних приводил Шут; другие, в надежде найти приют и покой, сами продирались сквозь снежнайские леса — но рано или поздно тяжелый гул колокола возвещал о прибытии в Заполярный дворец нового Предвестника. Отчего каждому из них причислялся тот или иной номер, Скарамуш не знал. И все же Тарталья был Одиннадцатым только из-за своей несдержанности. В бою они всегда держались на равных, но не это — во всяком случае, не только это — положило начало их совместным вылазкам. Просто в один день Скарамуш вдруг поймал себя на мысли, что Тарталье может доверять — и осознание это было странным, если не сказать, что болезненным. В перерывах он, конечно, все так же называл Тарталью придурком и грозился по-тихому прибить во время грозы — а потом вдруг срывался через все поле, чтобы отбить незамеченную стрелу. Это доверие не было тем же, что к Ниве или тому мальчишке с Сэйрай. Это было особенное, фатуйское доверие, и Скарамуш дорожил им как умел. И потому сейчас — когда жизнь ударила Скарамуша сначала о каменный пол, а потом еще и о дерево — было сложно смотреть на Чайльда и делать вид, что они ни разу не знакомы. — Ты, должно быть, с снежнайского севера? — задумчиво проговаривает тот. — Бывал там пару раз, даже на собачьей упряжке гнался за… ездил. — Я инадзумец, — бросает Скарамуш. — В Снежной просто жил какое-то время. Чайльд кажется немного удивленным, но не разочарованным. — Да? — он чуть отводит взгляд. — По голосу кажется, что снежнайский — твой родной язык. Может, просто уйти?.. Чайльд все равно его не вспомнит, а Скарамуш рано или поздно проговорится о чем-то, что посторонним знать не положено. Стоило взвесить все риски еще до того, как срываться наперерез Дотторе — но если в тот момент все мысли Скарамуша были забиты Казухой, то теперь он очевидно и искренне поддавался моменту. — Я жил в Снежной достаточно, чтобы в какой-то мере… — Скарамуш все-таки обрывает себя. Чайльду хватает тактичности не выспрашивать дальше. — Тогда, думаю, ты прекрасно знаком с нашей кухней. — говорит он. — Я тут как раз пытаюсь подобрать подарки для сестры и братьев, но на прилавках столько сладостей, что у меня разбегаются глаза. Мне нужно что-то, чего не бывает в Снежной, но при этом не слишком… как сказать… эксцентричное. — Не слишком эксцентричное? — Скарамуш фыркает. — И это мне говорит человек, у которого на столе каждый праздник Очага стоят холодец и селедка под шубой? Чайльд молча смеется и разводит руки в стороны. На мгновение Скарамушу кажется, что сумерский базар исчезает, уступает место чему-то другому — украшенным резьбой лавочкам, блестящему на солнце снегу и алым платкам на чужих плечах — но наваждение отступает почти сразу. — Идем — выдавливает из себя он. Некоторое время они молча петляют по базарным рядам. Скарамуш ленивым взглядом окидывает выложенные здесь сладости, но даже не останавливается: ведет Тарталью к самой дальней лавочке, скрытой от посторонних глаз — именно оттуда Люмин таскает ему то одно, то другое. — Жди, — коротко бросает он и захлопывает дверь прямо у Тартальи перед носом. А затем выбирает самую сладкую пахлаву. Пристально следит за тем, как ее, насквозь пропитавшуюся медом, бережно упаковывают — и перед глазами сама собой встает улыбка Тевкра. Однажды он втихую пробрался в Заполярный дворец и принялся выспрашивать у всех брата — на счастье Тевкра, он почти сразу наткнулся на Скарамуша, и вот ему уже пришлось прятать незванного гостя по всем углам. Когда пахлава оказывается у него в руках, Скарамуш вдруг понимает, что и сам улыбается. Словно они не в Сумеру, а на масленичкой ярмарке, и Тоня будет злиться, если Чайльд опоздает на блины. — Господин Шестой, вы тоже проходите, — скажет она, пытаясь прикрыть радость вежливостью. — Давно вы к нам не заходили! Я уже боялась, что Аякс чем-то успел вас обидеть… А затем за ее спиной появится мордашка Тевкра, и вот он уже без всяких церемоний — зато с восторженным «братик Скара!» — бросится его обнимать. Скарамуш никогда не обманывал себя и не считал семью Чайльда своей. И все же за все эти годы между ними успела выстроится связь — нечто теплое, что сейчас подгоняло Скарамуша выбирать самые лучшие гостинцы. Тоне и Антону нужно что-то не такое сладкое. Быть может, засахаренные орехи… Скарамуш выходит из лавки, с трудом удерживая в руках все скупленные им сладости, привычным жестом сгружает их всех на Чайльда и тут же тянет его в другую сторону — туда, где пару дней назад видел искусно вырезанные деревянные игрушки. — Ты столько купил! — удивляется Чайльд. — Сколько я должен тебе? — Нисколько, — Скарамуш качает головой. — Передашь своим как подарок. Чайльд слегка заминается, словно подбирая слова. — Я не могу так принять. — Ты Предвестник, тебе явно и не такое… … и Скарамуш медленно понимает, что проговорился. Краем глаза смотрит на Чайльда, ловит задумчивость на его лице — и пытается как можно скорее придумать, зачем ему что-то дарить. Заготовленное «Ну мы же оба снежнайцы» уже не пройдет. — Не думал, что кто-то в Сумеру меня узнает, — задумчиво проговаривает Тарталья. — Не думал, что ты скрываешься, — огрызается Скарамуш. — Давай договоримся, что когда-то давно ты помог мне отбиться от чудовищ, и с тех пор я проникся к тебе небывалым уважением и все в этом духе — так что прими, наконец, гостинцы и оставь меня в покое. Проще уже говорить все, что в голову взбредет. — Догадываешься, как это выглядит со стороны? — осторожно говорит Тарталья. — Зная, что я Предвестник, ты не дал мне войти в лавку; затем сунул мне в руки кучу свертков со сладостями, не взял деньги и при этом считаешь, что я с чистой совестью могу подарить это семье. Скарамуш вдыхает. Выдыхает. И думает, почему он, черт возьми, снова все испортил. — Это лучшие сладости Сумеру, — медленно проговаривает он. — Если не веришь мне, может просто все выбросить. Что-то в его голосе, должно быть, убеждает Чайльда не трогать свертки хотя бы до вечера. Все свои покупки он в любом случае проверяет всеми известными способами — когда тебе есть, кого терять, привыкаешь быть осторожным. Так они идут так еще какое-то время. Скарамуш угрюмо молчит, а Чайльд вздыхает и оглядывает улицу, словно бы в поиске того, на что можно переключить тему. — О, там мой хороший знакомый, — вдруг улыбается он. — Не хочешь подойти поздороваться? Он тоже инадзумец, и в Снежной недавно побывал. Скарамуш оглядывается без малейшего интереса. А затем вдруг вылавливает из толпы единственного человека, который подходит под описание. — Ты говоришь, — Скарамуш слегка заминается, — о том инадзумце с мечом? — О нем самом. — Который выходит из театра? — Да-да. — У него еще кленовые листья на одеждах? — Именно, — Чайльд невольно останавливается. — Вы знакомы? — Нет, — слишком быстро отвечает Скарамуш. — Просто удивлен, что у Предвестников есть такие знакомые. — Если сладости не отравлены, я и тебя хорошим знакомым звать буду. Вот уж спасибо. Скарамуш на мгновение прикрывает глаза: — Все равно прозвучало так, словно его сама Царица хлебом-солью встречала. — Ну, хлеб-соль она не привозила, конечно… Скарамуш чувствует, как в груди собирается какое-то нехорошее подозрение. Знакомство Казухи с Царицей оказалось для него полнейшей неожиданностью — но, говоря откровенно, ни о чем близком они даже не заговаривали. С другой стороны, как-то слишком много старых знакомых стало собираться на улочках Сумеру: Казуха, потом вдруг Дотторе, а теперь — Чайльд. Страшно представить, кого так еще попутным ветром занесет. — Он представлял какие-то интересы Инадзумы? — догадывается Скарамуш. Но Чайльд качает головой: — Царица помогла ему в поисках одного особенного человека. Особенного человека?.. «Я ищу владельца этой броши», — вдруг само собой всплывает в памяти. «И кому, по-твоему, принадлежала эта безднова брошь?» «Шестому предвестнику». Впервые в жизни Скарамушу не хочется никого подозревать. Хочет поговорить, наконец, лицом к лицу обо всем происходящем. И с Казухой, и с Царицей. * * * Пару дней назад в Сумеру изменилось что-то невесомое. Пробежало по крышам легким порывом ветра, прозвучало в тавернах переливами старой лиры, вздохнуло мондштадтским вином. Перед невесомым открывались двери всех тейватских городов, и только в Сумеру его не приняли. Невесомый лишь рассмеялся. Принялся бродить по затихшим улочкам, веселить студентов и отвлекать их от скучных книжек, нашептывать людям ими же забытые мечты. В Академии это не дозволялось, но невесомый знал намного больше всех этих профессоров вместе взятых. В конце концов, он был и остается изначальным архонтом. А еще пятикратно лучшим бардом Мондштадта. Сумерские улицы вечерами — полчища беспокойных теней. В это время Чайльд кажется горящим факелом: отпугивает их, заставляет беспомощно жаться к стенам. А Скарамуш среди теней растворяется — и уши закрывает, чтобы не слышать их мерзкий, такой знакомый шепот. И не может избавиться от мысли, что эта встреча с Чайльдом — последняя. Сумерские улицы вечерами смолкают быстро. Толпы студентов прячутся по маленьким комнатушкам — писать конспекты, которые откладывали целый день; еще раньше сворачиваются рынки. Редкие трактиры еще подают мясо и фени, но хозяева их уже опасливо поглядывают на часы и дверь: не ворвутся ли матры?.. Гулять по сумерским улицам вечерами — мерзнуть изнутри. И когда Скарамуш слышит в этой тишине переливы мондштадской лиры, то не может сдержать изумленного вздоха. «Ночью луна зацепилась о ветви — Звать начала своих гордых сестер, Ранила листья дубов многолетних: Край у луны — остер». На ветру покачивается высокий каштан. Среди его ветвей, не прячась и совсем не боясь упасть, сидит бард — две аккуратные косички покачиваются в такт мелодии, пальцы перебирают струны. Бард этот кажется Скарамушу до странного знакомым, но как ни пытайся — образ его не выцепить из памяти. «Ночью сквозь лес пробирается путник, Ищет приюта у бледных озер. Только прорвется луна через путы — Рухнет в его костер». Бард вдруг улыбается чему-то своему — печально, словно бы говорить может только своими песнями — а затем мягко спускается на землю. — Это старинная баллада, — заговаривает он. — Ее написали еще в те времена, когда три луны сменяли друг друга в небе. Скарамуш молча кивает в ответ и отчего-то не уходит — ждет. Бард не сводит с него внимательного взгляда, словно раздумывая о чем-то своем и пытаясь подобрать слова. — Сейчас она звучит совсем по-другому, — выдыхает он наконец. Настоящая, болезненно белая луна вдруг выглядывает из-за туч и тянется к земле блеклыми отблесками. Бард делает несколько шагов к Скарамушу, а затем словно из пустоты достает что-то, пахнущее как снежнайские вечера. Наливное яблочко. Красное-красное. Кажется, будто бы оно даже светится в ночи. — Будь уверен в своем выборе, — проговаривает бард. — И сделай его, наконец, свободно. В голове сами собой проносятся давние-давние воспоминания — бой колокола, и первые морозы, и шутливые снежнайские песни, отчего-то исполняемые на лире. Рядом с Царицей тогда стоял кто-то еще; кто-то, отгоняющий от себя вьюгу и прячущий по карманам сладкие пряники. Скарамуш вспоминает — но к тому моменту Барбатос уже растворяется в ночи. В руке остается лишь одно наливное яблочко. И тогда признание самому себе — болезненное, то самое, что Скарамуш гнал от себя во время прогулки с Чайльдом — само срывается с языка: — Хочу вернуться домой. Да, все так просто. Он хочет домой. Хочет бродить среди стен Заполярного дворца, поправлять тяжелую меховую накидку на уставших плечах. Разглядывать картины Сандроне, подмечать на лице Арлекино гордость за воспитанников, вслушиваться в молитвы Коломбины, заполнять для Панталоне скучные ведомости… И пусть возвращение в Снежную означает неминуемые встречи с Дотторе — в конце концов, не только он состоит в Фатуи. Скарамуш готов потерпеть, если это означает привычные посиделки с Чайльдом. Скарамуш хочет узнать, что стало с Татарасуной. Хочет увидеть настоящую инадзумскую грозу, пройтись по краешку бушующего моря. Ворваться в Теншукаку и взглянуть, наконец, в лицо собственному страху — в лицо своей матери. Рассказать о том, что случилось, на клинках и словах. Хочет, чтобы Казуха, улыбаясь ему, знал правду о Райден Гокадэн. Скарамуш просто хочет вернуть свою жизнь. И ветер, заслышав об этом, поет у него в волосах.