Разговоры с тенями

Часы на стене мерно отбивают время, и Скарамушу кажется, что эхо шагов их секундной стрелки расходится на весь мир. Ночь уже отступает — небо бледнеет, ропщет перед появлением солнца. Мягкие отсветы пробираются сквозь распахнутое окно и разбредаются по комнате. Все вокруг было сумерским: и стол, едва удерживающийся на ножках под нагромождением сумерских изразцов; и огромный шкаф — наполовину пустой, наполовину заставленный никому не нужными вахуманскими книгами. У стены в несколько рядов выстроились вазы, которые здесь принято было дарить по любому поводу. Каждый раз, когда в комнату заглядывала Буэр или кто-то из ее посланников, Скарамуш надеялся, что хотя бы одна из этих ваз разобьется. Это было бы легко — в конце концов, в глубине души ученые его ненавидели и боялись. Что стоило бы им оступиться и задеть хоть одну?.. Но вазы не бились. Как и не исчезало это давящее, глухое осознание собственной чуждости и этим стенам, и этому городу. Только сегодня все будет по-другому. Дверь захлопывается за спиной, оставляя Скарамуша наедине с его тайной. Кажется, что она туманом расходится под ногами, обволакивает предметы, смеется — и все вокруг словно преображается из-за ее осязаемого присутствия. Скарамуш бережно выкладывает на стол три своих сокровища: инадзумское перо, снежнайское блюдце и мондштадское яблоко. Делает глубокий вдох. Отчего-то тянется к колокольчику на шее — такому же тяжелому, какой была эмблема электро — вырывает его вместе с нитками и последними мыслями о кармическом круге. В очередной раз прокручивает на языке слово «мудрость», взвешивает «вину» и «искупление» на уставших плечах. В голове сами собой проносятся далекие воспоминания. * * * Дверь открывается с тихим скрипом. Комната, в которой он оказывается, завешана портретами и изображениями древних сюжетов. Лиц в золоченых рамах не разглядеть, потому что свечи не зажжены — ночь выдалась тихая и морозная. Звезды видны. И даже те, на чьих плечах лежит ответственность за будущее цело страны, не в силах оторвать взгляд от небосвода. — Вечер сегодня выдался тихим, — проговаривает Царица, даже не посмотрев, кто вошел. — Странно подумать, что церемония твоего назначения состоится уже завтра. Не боишься ответственности, которая придет со званием Предвестника? — Я не подведу вас, — коротко выдыхает ее собеседник. Он не движется с места, и Царица, медленно отвернувшись от окна, наконец замечает на его лице признаки тщательно скрываемого волнения. Это вызывает у нее улыбку, и она — чуть склонив голову и обхватив себя руками — смотрит на собеседника с уже знакомым теплом. — Зачем ты искал меня? — спрашивает. Тот тотчас же вскидывает голову: — Правда ли, что вы знаете имена людей? — выдыхает резко. — Настоящие имена? Взгляд Царицы за мгновение становится серьезнее. Она делает пару шагов навстречу, словно пытаясь разглядеть что-то на лице своего собеседника — но тот упрямо прячет глаза. На мгновение кажется, будто бы ничто не способно сдвинуть его с места, пока он не получит ответ. — Знаю, — говорит наконец Царица. — Ты пришел, потому что хочешь узнать свое? — У меня есть такое имя? — Ты человек, каким бы ни было твое происхождение, — она осторожно кивает. — А все люди в Тейвате рождаются со своими созвездиями и своими именами. Да, я вижу твое и могу его называть — но действительно ли оно тебе нужно? Ее собеседник хмыкает: — Зачем бы я тогда спрашивал? — Например, потому что так принято, — улыбается Царица. — Но я никогда не была сторонницей соблюдения традиций ради традиций. Твое звание Предвестника — это не какое-то символическое перерождение и не отказ от своего прошлого, даже наоборот: это результат цепочки принятых тобою решений. И будет лучше, если ты запомнишь, о каком мире мечтал до вступления в Фатуи. Где-то на границе горизонта звезд не видно — их прячет за собой черное пятно, летающий остров, где живут тюремщики и истинные правители Тейвата. Одного взгляда в ту сторону хватало, чтобы простые жители Снежной хмурились и поджимали губы. — Когда мы свергнем Селестию, — продолжает Царица, — не останется ни архонтов, ни Предвестников. И я хочу, чтобы у тебя было, к чему вернуться. Хочу, чтобы ты не терял эту связь с самим собой ради моего идеала. Поэтому если тебе нравится твое имя, нет нужды брать себе новое. Ее собеседник поддерживает край своей широкой шляпы, быть может, пытаясь скрыть за этим жестом замешательство. Тем не менее, пары мгновений хватает ему на раздумья. — Но другие Предвестники взяли себе настоящие имена, — проговаривает он. — И все, как один, приходили ко мне накануне, — Царица качает головой. — И всем я отвечала так же, как тебе: не мне решать, каким будет твое имя. И даже не судьбе, описанной в звездах. — Но я был создан безымянным. Ее собеседник наконец выступает из тени и смотрит на Царицу так, что кажется, будто бы его взгляд отливает сталью. Это та самая твердость, которая помогла ему за считанные годы подняться от самых низов к званию Предвестника — та, благодаря которой он впервые почувствовал себя на своем месте. — Когда вышел я к людям, все звали меня не иначе, как местным чудаком — продолжает он, — и я посчитал это именем. Звался им много лет, прежде чем разглядел в нем насмешку и унижение. И раз уж люди посчитали меня недостойным настоящего имени… что ж, я решил оставить это развлечение им и сосредоточился на том, что из себя представляю. Бродяга, затем воспитанник Дома Очага, а завтра вдруг господин Предвестник. Но если подумать, все эти звания мало чем отличаются от «чудака», правда? В голове невольно проносятся воспоминания далеких лет — как Нива осторожно предлагал ему подыскать себе человеческое имя, и как сам Кабукимоно не видит в этом смысла: думает, что к новому имени будет привыкать еще дольше, чем к нынешнему «чудаку». Быть может, тогда ему следовало согласиться. Быть может, тогда бы не пришлось часами стоять перед зеркалом, повторяя К-а-б-у-к-и-м-о-н-о по буквам и пытаясь привыкнуть к тому, чтобы так себя называть. — Теперь все иначе, — выдыхает он. — Я принес те бесценные сведения о Бездне — следовательно, я не слабее людей и значу достаточно, чтобы получить человеческое имя. Судьба привела меня сюда или нет, но раз уж я оказался перед единственной из архонтов, кто способен читать настоящие имена, я хочу услышать свое. — Даже если тебе оно не понравится? — Если не понравится, я забуду его как сотни других — он кивает. — И выберу новое сам. — Это именно тот ответ, который я хотела услышать. Царица делает последние шаги ему навстречу — легко, словно бы даже не касаясь пола. Она пахла морозом, как если бы только что вошла домой с улицы, но настоящего холода в ней не было. И когда она наклоняется к его уху, чтобы прошептать одно единственное: — Скарамуш, — …все встает на свои места. Да, это его. Скарамуш отчетливо понимает, что это его, его имя. Каждая буква, каждый звук на своем месте. Уголки губ сами собой подрагивают, вытягиваются в улыбку — и Скарамуш, отчего-то пытаясь это скрыть, отворачивается и обнимает себя руками. — С-к-а-р-а-м-у-ш, — тихо повторяет он. Оказывается, произносить свое имя приятно. Это не просто метка, к которой он должен привыкнуть, не просто сигнал, чтобы привлечь его внимание — имя может быть чем-то родным; теплым, как камин в тихие снежнайские ночи. Теперь все будет по-другому. Теперь кажется, что Скарамушем он был всегда. Царица, все-таки заметившая его улыбку, и сама словно бы светится изнутри. Не говорит ему ничего, дает привыкнуть; дает самому сделать выбор, считаться с этим именем или нет. — Скарамуш, — выдыхает он снова. — Хорошо. Я понял. Я сам все решу, как и обещал. — Не торопись, — кивает ему Царица. — И приходи, если захочешь снова поговорить со мной. Но сегодня дверь, кажется, больше не выдержит. — Дверь? — удивленно переспрашивает Скарамуш. Словно отзываясь на его вопрос, дверь и правда не выдерживает — распахивается, впускает в комнату порывистый ветер: такой сильный, что едва ли не не задувает огонь в камине. Со стороны входа раздается чей-то недовольный вздох и уже знакомый скрип. Дверь закрывается за спиной у вошедшего, и только теперь Скарамуш может его разглядеть. — Утром отправляешь мне письмо с просьбой прийти как можно скорее, — вздыхает тот, опираясь спиной о стену, — А теперь даже на порог не пускаешь! — Тебя попробуй не пусти, — качает головой Царица. — Неужели никто не предупредил, что у меня важная встреча? Совсем не уважаешь моих Предвестников… — Как я могу не уважать тех, кто однажды вырвет мне сердце? Скарамуш украдкой бросает взгляд на вошедшего. Сам он весь в снегу — с головы до ног — но отчего-то даже не потрудился набросить на плечи что-нибудь потеплее мондштадского плаща. Словно бы совсем не мерзнет. Ветра, приглашение от Царицы, вырванное сердце… Барбатос? — Прошу меня простить, — сухо бросает Скарамуш и уже сам движется в сторону двери. Отчего-то кажется, что Барбатос смотрит ему в спину; быть может, даже подумывает что-то сказать. Скарамуш чуть заметно поводит плечами, словно сбрасывая с себя этот взгляд. Странно, что Царица так тепло принимает у себя бога поэтов и бездельников. Вот уж с кем у Скарамуша никогда не будет ничего общего: владельцы анемо казались ему замкнутыми и чудаковатыми — а разговоры с Коломбиной так и вовсе превращались в череду загадок и молчаливого присутствия. Тот, чья душа рвется к свободе, не захочет и не сможет доказать свою значимость. А Скарамуш сможет. Уже смог. Отчего-то вдруг кажется, что ветер хочет укутать его плащом — или объятиями. А на следующий день колокол возвещает город о назначении нового предвестника. В воздух взлетают тысячи шапок, а у Заполярного дворца собирается целая ярмарка — там торгуют петушками на палочках и пряниками, варежками и узорными платками. Среди веселой толпы то и дело мелькают знакомые лица: парочка клонов Дотторе спорит о чем-то у снежной крепости, да и он сам остановился у лавки со сладостями. Чуть в отдалении Пьеро обменивается хмурыми взглядами с ответственными за безопасность пиро-агентами — и уже через мгновение Скарамуш понимает, что именно (или кто, если точнее) не дает Пьеро насладится праздником: в ансамбле гусляров сегодня появилось новое лицо. Новым лицом оказался никто иной, как Барбатос — он даже машет Скарамушу рукой в знак приветствия. Снег скрипит под ногами, и на лестнице в Заполярный дворец следы Скарамуша становятся первыми. Кажется, что он ступает на чистый лист. И, несмотря на слова Царицы, ему отчаянно хочется считать этот момент началом чего-то нового — той жизни, которую он создал сам, собрал по кусочкам из обломков Павильона Сяккэи и наэлектризванного воздуха Татарасуны. Царица уже ждет его на вершине той лестницы. Улыбается устало, но с неизменным теплом. Жемчуженки, свисающие с ее кокошника, чуть покачиваются на ветру; снег оседает на ее ресницах, и оттого взгляд кажется почти искрящимся. Царица делает небольшой шаг Скарамушу навстречу и застегивает серебряную брошь прямо напротив несуществующего сердца — это будет единственный раз, когда брошь будет надета по всем правилам. Скарамуш, кажется, в это мгновение и вовсе перестает дышать. А затем слова сами приходят ему на ум, а голос отражается от стен дворца эхом. — Клянусь, что до того дня, как падут с небес боги-самозванцы, буду служить тебе, Царица Варнава, и твоей стране, и твоему народу. Никто не присягал Царице навечно — о том просила она сама. — Клянусь, что стану предвестником твоей победы, что возьму себе Шестой номер и звание Сказителя. Воздух обжигает легкие холодом. Подходит время сказать самые главные слова — и невольные сомнения царапают душу. Можно закончить на этом, и Царица примет такую клятву. Но хочет ли он сам?.. — И прошу с этого дня называть меня Скарамушем, — наконец произносит он и чувствует, что все сделал правильно. — По имени, которое ты увидела в моей судьбе и которое я сам себе выбрал. Скарамуш вновь не в силах сдержать улыбку. Остается только закончить: — И клятву мою не нарушить ни волей людей, ни волей богов. Толпа взрывается ликующими криками. * * * …Скарамуш мягко подталкивает лежащее на тарелке яблочко. Тогда, в Снежной, все чувствовалось по-настоящему. От начало до конца Фатуи были его собственным выбором — и единственным, что тянуло его назад, оказалось предательство матери. В первый раз Скарамуш сбежал, чтобы отомстить и уничтожить Райден Гокадэн; во второй — не смог побороть желание доказать что-то не то самому себе, не то снова матери. Сбежал с гнозисом, а потом испугался, что перестал быть нужен Фатуи. «Доктор, кажется, не готов принять обратно неудачника…» — с сочувствием повторяла ему Нахида. Да только не Дотторе застегнул на груди Скарамуша серебряную брошь. Не Дотторе принимал у Скарамуша клятву верности, не Дотторе говорил ему зваться собственным именем. Раз уж на то пошло, до недавнего времени Дотторе и вовсе в Сумеру не было — только его самый эгоистичный клон. Но теперь Скарамуш не собирался прятаться за догадками и страхом. Катится яблочко по блюдечку — и каждый раз, как оно завершает круг, комната преображается. Расступаются стены, каменеют и покрываются узорами инея; вырастают окна. За ними мягко кружится снег, ищет себе место в ветвях деревьев и на земле. Комната наполняется дыханием мороза — а затем за спиной слышатся неспешные шаги, отдающиеся эхом. Тихо шуршит меховая накидка, а в очаге потрескивают дрова: гостья, должно быть, лишь недавно повелела разжечь огонь. — Здравствуй, сокол мой ясный, — и голос ее звучит мягко, как кружащийся снег. Скарамуш, наконец расслабив плечи, отвечает: — Здравствуй, Государыня Императрица.