Разговоры с тенями

Огонь в камине едва заметно подрагивает и трещит. На полу тени мешаются с янтарными бликами, и оттого каждый шаг отдается теплом и неясным испугом. Царица останавливается у окна — в эту минуту она кажется белее всех снегов. Жемчуга на ней отражают мягкий свет с улицы, меховые оборки невесомо ложатся на рукава. Молчание почти не тяготит, но заговорить все-таки хочется — бросить что-то колкое, уверенное, Скарамуш ведь умеет — только в голове совсем пусто. — Я вернулся?.. — спрашивает вместо этого он, и голос предательски подрагивает. Царица медленно качает головой. — Это всего лишь видение, — отвечает она. — Место, созданное только для нашего долгожданного разговора. Как только яблочко перестанет катиться по блюдечку, мы с тобой вернемся каждый туда, откуда пришел: я — в Заполярный дворец, а ты — в Сумеру. Скарамуш проглатывает разочарование и через силу заставляет себя усмехнуться. — Вы так хотели поговорить со мной? — бросает он. — Неужели не знаете, что я сделал?.. Царица едва заметно кивает. — Ты сбежал с гнозисом, — говорит. — А затем назвался архонтом, одним из ставленников Селестии. Это и правда несколько… противоречит клятве Предвестника. — Значит, вы хотите наказать меня за предательство. Скарамуш чувствует горькое облегчение: все в его мире становится на свои места. Предатели должны быть наказаны, долги — оплачены. Теперь он смотрит на Царицу с вызовом, но усмехается все так же притворно, почти задеревенело. Царица отвечает ему долгим взглядом. — Я полагала, ты захочешь вернуться к своим обязанностям Предвестника, — отвечает она наконец. — Или же заберешь данную Фатуи клятву, чтобы дальше идти своей дорогой. Эти слова словно стирают усмешку с лица Скарамуша, и невольно он отдаляется на шаг — так, чтобы лицо его было скрыто в тени. Так, словно бы каждая тень — его новое «я». — Вы что, предлагаете мне выбор? — проговаривает он. — И в чем подвох? — Фатуи всегда давали тебе выбор. Полено в камине трещит и ломается. В воздух взмывается несколько искр, и тени отшатываются от них — не иначе как боятся. В памяти само собой всплывает поверье, о котором шептались в снежнайских деревнях: огонь и смерть отпугнуть может. — Я не понимаю, — выдыхает Скарамуш. — Вы говорили мне, что в Фатуи не потерпят предательства — но вот я здесь, я предал вас: я бросил фабрику на Ясиори, я забрал себе электро гнозис, я пытался начать новую войну архонтов!.. Он не замечает, что уже кричит и что с каждым его словом на лице Царицы проясняется какая-то светлая печаль. За окном падающий снег собирается в небольшую вьюгу, и ветер начинает петь вместе с ней — но камин разгорается, и в комнате тепло-тепло. — Люди Снежной всегда были семьей для меня, — тихо отвечает Царица. — И если я не могу спасти всех, то хотя бы самых близких… вас, моих Предвестников. «Ты — человек Снежной», — повисает в воздухе. «Часть моей семьи». Скарамуш не находит, что сказать. Как архонт любви, Царица покровительствовала неизменным связям: дружественным и семейным, витающим в воздухе идеям и нитям родственных душ. Для нее располагать к себе людей так же естественно, как для Барбатоса — дарить свободу, а для Моракса — следовать контрактам. Но взамен на чужую привязанность Царица неизменно привязывается в ответ. Для своего народа Царица и правда оказалась любящей матерью. Коломбина ее так и называла — подходила пожелать доброго дня и тут же укутывала в объятия. Скарамуш на это лишь закатывал глаза, и только изредка проскальзывала мысль — смог бы он так? Назвать матушкой эту величественную особу — чем-то неуловимо похожую на его родную мать и одновременно так сильно от нее отличающуюся?.. Нет, не смог бы. И все же нельзя сказать, что он не испытывал у Царице теплых чувств — как к достойной правительнице, безжалостной к врагам и неизменно мягкой с близкими. — Как же вы узнали, где меня искать? — спрашивает Скарамуш. Ответ для него не так важен, но зато помогает выиграть время. Не потерять лицо, выловить из сотни летающих в голове мыслей самую простую, понятную и сдержанную. — Странности в отчетах, — Царица дает ему это время. — У Панталоне не сходился бюджет, а Дотторе не мог понять, как его механизм заработал сам по себе. И не забывай, что я вижу связи между людьми. Их не сможет разрушить никакой Ирминсуль. — И какую же роль сыграл в этом Казуха? — Казуха? — Царица слегка улыбается. — Он сам искал с тобой встречи. — Неужели и воспоминания обо мне сам себе вернул? — У него и спроси, я чужие секреты раскрывать не стану. — У него моя фатуйская брошь. — Как же так вышло?.. Я думала, ты ценишь мои подарки. Теперь она уже не скрываясь смеется — Скарамуш все никак не может понять, что такого немыслимого в его встрече с Казухой, что Царица поддразнивает его с таким весельем. Еще и Чайльд со своими намеками об «особенном человеке». Что может делать Скарамуша особенным для Казухи, если не Райден Гокадэн?.. — И все же я предпочел бы знать, если в Фатуи приняли нового Предвестника, — бросает он наугад и выразительно смотрит на Царицу. — Ты ведь и сам уже понял, что Казуха не Предвестник, — отвечает она. — Когда он появился на границе Снежной, я сразу увидела связь между вами и поняла, что мы с ним можем помочь друг другу. Я отдала ему клубочек с твоим воспоминанием, и клубочек привел его в город Сумеру. Нет, Казуха не знал, что следом за ним я отправила Аякса и Дотторе. — Клубочек… — тихо повторяет Скарамуш. Тот самый клубочек, который некогда заговорить могла только одна Яга. Тот самый клубочек, который приведет тебя только к самой заветной цели, к самому близкому человеку, к твоей… нет, если Скарамуш и правда догадывается, то пусть Казуха лучше скажет об этом сам. Это слишком смелая надежда для нечеловеческой куклы. Слишком больно будет ошибиться. Тогда Скарамуш прикрывает глаза и медленно переводит дыхание. — Раз уж мы заговорили о Дотторе, — цепляется за мысль, — Почему вместе с блюдечком он принес мне золотое перо? — Что ты помнишь о его значении? — проговаривает Царица. Одновременно с тем вьюга за окном становится сильнее, а в комнате гаснет несколько свечей. Царица кажется невозмутимой, но подкравшийся холод выдает ее мысли — и Скарамуш понимает: пришло время говорить о том, ради чего он пришел. — Это перо тянет меня назад, — выговаривает он. — Я отдал его в знак того, что не позволю своему прошлому влиять на мои нынешние решения. — И это обещание ты нарушил, — подхватывает Царица. Скарамуш горько усмехается и поднимает на нее взгляд, полный вызова. — Я не буду говорить о том, что твой поступок ранил меня и поставил под удар вверенных тебе людей, — продолжает Царица. — Важнее понять, что мы будем делать с этим теперь. — Теперь я смогу отказаться от этой цели, — Скарамуш выговаривает каждую букву. — Не сможешь, — она улыбается. — Как бы быстро ты не бежал, как бы ни запрещал себе оглядываться, прошлое волочится за тобой, словно тень. Мне жаль, что я не поняла этого раньше. В камине что-то трещит — ломается ветка, в воздух взмывает сноп искр. Огонь разгорается, и оттого с каждым мгновением тени становятся длиннее и отчетливее. Скарамушу кажется, что он даже способен разглядеть на них лица — вот та, бледнее остальных и словно бы подрагивающая, похожа на Кабукимоно. Чуть в стороне еще одна — держится особняком, собирает вокруг себя черноту — точно Куникудзуши. Горделивая, единственная из теней, что сумела упасть на стену — Сказитель. А под ногами — неясным, неоформившимся пятном, светлым-светлым, словно тень от тени — то, что обвела белым мелочком Нахида. Она назвала это «странником» и сделала вид, что ни других теней, ни самого Скарамуша никогда не существовало; она говорила с этой тенью и ее одну пыталась вытянуть в мир — во всяком случае, в тот мир, каким она его видела. — Это не прошлое волочится за мной тенью, — вдруг выдыхает Скарамуш. — Это и есть «я». Сказитель, учившийся танцевать с клинками на Ясиори; Кабукимоно, уничтоживший Райден Гокадэн; Куникудзуши, в которого перекачивали кровь архонтов и которого называли божеством! Все это — я, я один! Все это — мои ошибки и мои заслуги! Тени вдруг перестают казаться такими зловещими — а Царица слушает его, кажется, и вовсе затаив дыхание. Ее глаза блестят, и Скарамуш не может разобрать, хотела она услышать от него эту исповедь или боялась ее. Но к черту все! Скарамуш слишком долго к этому шел, Скарамуш наконец-то верит в каждое свое слово и чувствует, как они теплом разливаются у него в груди. Он устал, слишком устал казаться кем-то; слишком устал обманывать самого себя и прятаться за новыми «именами»; устал от того, что ни одно из них никогда его не спасало. А самое любимое из этих имен — данное ему семьей, то, по которому он называл себя больше всего и с которым хоть ненадолго чувствовал себя своим и значимым — имя «Скарамуш» он отныне будет беречь вместо несуществующего сердца. — Пусть у меня хоть четыре, хоть сотня теней с разными «именами» — это я отбрасываю их! Я никогда не стану одной из этих теней и никому не позволю вести разговоры с моими тенями! Он уже кричит, и слезы — признак той самой слабости, из-за которой когда-то оставила его мать — катятся по его щекам. Он не прячет эти слезы, напротив — делает шаг вперед и смотрит прямо в лицо Царице. Влага на щеках ощущается чужеродно, но так правильно. Это освобождение. Настоящее освобождение — и Скарамуш чувствует, как ветра в его руках обретают полную силу. Он даже слышит их голоса, чувствует, как ветра льнут к нему и смеются — отчего же поднялась за окнами такая метель?.. Это снега отзывались Царице или Скарамуш так отчаянно звал к себе свободные ветра?.. Казуха говорил, что ему под силу слышать анемо. Скарамушу, кажется, теперь тоже. — Я хочу вернуться в Фатуи, — говорит он. — Тогда разберись со своим прошлым, — отвечает Царица. — Обещай мне, что перестанешь бежать от того, кем являешься; что встретишь лицом к лицу свою давнюю обиду. Обещай — и тогда я даже дам тебе свободу ото всех приказов, кроме моих собственных. «Тебе вернут перо, когда Царица поверит, что любое твое решение будет оправданным, — вспоминаются далекие слова Панталоне. — Когда поверит, что даже без приказов свыше ты не наделаешь глупостей и в день свержения Селестии придешь бороться с нами плечом к плечу». Скарамуш не может поверить, что этот момент настал так неожиданно. — Дай мне честное слово, — продолжает Царица. — И тогда я завтра же объявлю на дворцовой площади, что в Фатуи есть и Шестой Предвестник. Я буду повторять им об этом до тех пор, пока они сами не вспомнят правду — много времени оно не займет. Власть Ирминсуля над Снежной не так сильна, как над другими регионами Тейвата. Скарамуш не сдерживает веселой усмешки: — Когда-нибудь я сожгу это проклятое дерево, — говорит. — Какое совпадение, — Царица улыбается в ответ. — Фатуи бы оно пошло только на руку. Не боишься давать в порыве такие громкие обещания? — Такой уж я, — Скарамуш чувствует, как смех вырывается у него из груди. — Никогда не носил брошь против сердца… наверное, не только потому, что у меня его нет. А в то мгновение кажется — есть, есть оно: сердце. Или что тогда так жмется внутри, так волнуется, тянет?.. Быть может, Вельзевул и правда вложила ему камень в грудь — но за столько лет потери и стремления этот камень сточили, заставили его тосковать и биться. И пусть даже Скарамуш не был рожден человеком — он сумел стать тем, кому есть, куда возвращаться. Тем, кого ждут и кого — вспоминая Казуху — ищут. Кто придумал, что только людское сердце — настоящее?.. — Я клянусь быть твоим Предвестником, Царица Варнава, — говорит Скарамуш. — Клянусь, что отныне все свои размолвки буду решать напрямую, что никто из Фатуи не пострадает от моих действий. Клянусь, что в день свержения Селестии буду рядом с тобой, чтобы защитить и тебя, и твой народ. — Ты уже давал мне схожую клятву, — тихо проговаривает она. — И с тех пор ни на минуту не переставал быть Шестым. Даже когда мы тебя не помнили. И, словно сама не веря своим словам, счастливо выдыхает: — С возвращением! Все правильно. Скарамуш дома. С семьей. * * * — У меня есть для тебя небольшой подарок, — говорит Царица, когда стены вокруг начинают словно бы истончаться. — Я все сомневалась, не сделаю ли тем самым хуже… Но теперь я уверена, что стоит отдать его тебе. Она достает из широкого рукава клубочек — он сплетен из толстых нитей, и посреди Заполярного дворца кажется краснее, чем должен быть. Скарамуш осторожно берет его и слегка теряется — клубочек пахнет как вязь сумерских цветов и грибов руккхашава. — Это одно из моих давних воспоминаний, — объясняет Царица. — Поступай с ним как знаешь. Только она произносит последние слова, что-то вокруг начинает медленно меняться: потолок зеленеет, у стены проглядываются ряды ненужных ваз, откуда-то появляются яркие солнечные лучи. Скарамуш невольно пытается отпечатать у себя в сознании все окружающее его великолепие — искрящиеся окна, окутанные морозными узорами, и спящие мраморные колонны — и в последний раз кидает взгляд на ту, кого и не надеялся больше увидеть. Только чтобы сказать: — До встречи. …и вновь очутиться в ненавистной ему сумерской комнате. Яблочко на блюдечке остановилось.