Испачканный печалью

      Это невысокое здание в тупиковом переулке, изначально не задумывалось приютом. Там жила женщина средних лет, которая, по словам одних была вдовой, по словам других, вышла замуж за владельца этого дома и, после очередного скандала, каким-то образом отсудила у него жильё, а самого выставила за дверь. Своих детей у неё не было, но с ней жил один мальчик. Он отзывался на Эди, ходил в очках и в любое время года носил потертую коричневую накидку, которая ему уже давно была мала.       Как-то ночью, на пороге этого дома появился мальчик лет семи, с небольшим квадратным свёртком в руках. Женщина оставила горячий поцелуй на его лбу, пачкая кровью от подбитой губы, его бледную кожу. Шершавые ладони коснулись его холодных щёк и, не будучи больше в состоянии выдерживать напор этого понимающего детского взгляда, где в упорядоченном хаосе сосуществовали боль, страх и осознание неизбежного, она трижды громко постучала в дверь. Посмотрев на сына в последний раз, прихрамывая, скрылась за углом. Стояла поздняя ночь, стука никто не услышал. До самого утра, лишь мартовский мороз не оставлял ребёнка наедине с темно-серым небом, удостоверяясь, чтобы его ноги продрогли основательно, а руки и вовсе перестали ощущаться. Он неподвижно остался сидеть на ступеньках, игнорируя дрожащие колени, которые не прикрывали синие шорты от школьной формы. Дазай до сих пор видел во снах силуэт уходящей мамы.       Полтора месяца спустя, к крыльцу этого же дома, соседи привели мальчишку, который уже неделю слонялся по этой улице, даже пару раз попадался в магазине за кражей бисквита с малиновой начинкой. Откуда он появился было неясно, сам ребёнок только назвал имя, но никакой информации о своих родителях или о том, откуда он, никто так и не получил. Когда его в очередной раз поймали за тем, как он кидался в прохожих детей камнями, его приволокли к вышеупомянутой домовладелице, с просьбой взять мальчишку к себе, иначе им пришлось бы отдать его в городской сиротский дом. Всем была ясна причина, по которой мальчика не отвезли туда сразу же – детский дом, который в то время спонсировался государством, стал источником слухов об эксплуатации детей, некоторые из которых нередко пропадали, хотя работники утверждали, что их усыновляли. Мало кто верил в то, что это усыновители приезжали по ночам на затонированных машинах, в которые заволакивали брыкающихся детей, либо спящих на руках кого-то из воспитателей.       Сомнительная репутация этого заведения была известна всем, но долгое время никто не мог ничего с этим сделать, потому что у приюта были сильные покровители, среди которых был и мэр города. Лишь когда наступил срок переизбрания, один из его конкурентов накопал информацию о его связи с незаконной деятельностью, касательно этого детского дома. Опубликовав эти сведения, он смог пресечь эпицентр детской проституции в городе и, что для него было важнее, выбить себе кресло мэра.       Приют сразу же расформировали. На волне поднятой шумихи, многих детей усыновили, но всё же было необходимо организовать новый, причём в кратчайшие сроки. Единогласно было решено, обратиться с просьбой возглавить новое заведение той самой женщине, что уже приютила нескольких мальчиков. Она безэмоциально откликнулась согласием. Решили, что детям будет полезней расти в домашней обстановке, нежели в условиях классических приютов, поэтому было решено расширить уже имеющуюся жилплощадь и оснастить её всем необходимым. Женщине назначали жалованье и приют заработал.       Неизвестно по какой причине - быть может, олигархия города сумела надавить и на нового мэра, либо имела дело напрямую с новой директриссой детского центра - спустя полгода, соседи начали замечать, что как и прежде, к дому стали подъезжать по ночам машины, куда сажали детей. И так почти каждую ночь. Те, кто просыпались раньше рассказывали, что детей, еле стоящих на ногах, привозили под утро и уезжали, оставляя их на улице одних.