Несколько обид и глупые шутки

Я с Федей зашёл в кабинет к главврачу, прикрывая дверь. Поднял свой уставший взгляд. Вика. Сегодня не иначе, как вечер встречи старых знакомых? С некой иронией подумал я, сдерживая при это серьезное лицо. — Арсений. — В приятной улыбке расплылась девушка. — Вика. Кх-р, здравствуйте. — Держался серьезным я. — Ты прости за крики, если вдруг слышал. — Продолжила балаболить девушка, хотя не то, чтобы я ее упрекал за крики, я ведь и забыл об этом вовсе. — Просто меня так все это раздражает! — Девушка облокотилась об кулак. — Этот несносный мальчишка, уххх. — Указала на дверь, где недавно находился Тоша. — Скоро сам себя в могилу загонит. Ему лечиться надо! А он, со своей гордыней. — Жестикулировала Складчикова. Я ведь и не просил ее что-то говорить, однако, теперь, она сама меня вынудила задать встречный вопрос. Я поправил вырез футболки, что стал несколько давить и заговорил, делая вид, что мне всего лишь интересно, что произошло, не более. — А что случилось? — Невинно задал вопрос я, сажая мальчишку на свободный стул. Вика глянула на мальчика, что хлопал глазами, с интересом подслушивая разговор взрослых. — Нуу, мальчик не маленький. — Оценила внешний вид Феди. — Пусть тоже послушает. Федор несколько улыбнулся уголками губ, продолжая смотреть на наши лица, явно ничего не понимая, но из-за того, что разговор был супер секретный и супер взрослый, младшему вдвойне было приятно. Я присел напротив Виктории, складывая руки в замок на ногах, заглядывая в глаза врача. — Сердце у парня больное. — Проговаривала девушка, жалостливо посмотрев на меня. — Если начну перечислять медицинские термины, ты все равно, ничего не поймёшь, поэтому буду кратка, его, так называемая, болезнь, в любой момент может привести к остановке сердца, что, в свою очередь, приводит к гипоксии. — Через силу выдавала Вика, продолжая набирать темп своего рассказа, не переставая глазеть на меня своими карими глазами. — А таблетки, которые он должен пить, ему, видите ли, слишком дорого обходятся. — Перечисляла Складчикова, то и дело стреляя своим взглядом в бедного мальчишку, которому, по сути, сейчас надо было оказывать помощь, а не таращиться на Федю, думая о здоровье совсем другого человека. Я сглатывал подступавшую слюну, молча слушая высказывания Вики. Мне было сложно фокусироваться на всем рассказе, пусть это даже и касалось Антона. Я усвоил главное, что Шастуну необходимо лечение, и что он болеет чем-то страшным, если этот фактор может привести к остановке сердца. — Понимаешь. — Чуть успокоилась Вика. — Если бы он лег в платную клинику, то любую остановку сердца можно будет предотвратить, не доведя до гипоксии. — Закончила рассказать, прислоняясь к спинке стула. Вика выглядела хорошо, крайне хорошо для этой больницы. Казалось, что может удерживать такого перспективного работника в столь не прибыльном месте? Возможно, любовь к людям, которой обладала девушка. Я был благодарен Вике за ее болтливость, ведь, наконец-то, она в действительности рассказала, что-то дельное. Мне, конечно, не стоило этого показывать и потому, я лишь кивнул продолжая заглядывать ей в глаза. — Так все плохо? — Несколько непринужденно спросил я, будто бы меня и вовсе не волновало состояние Антона. — Не мне судить. Пусть идёт в платное заведение, я сделала все, что могла. — Где-то у меня в голове Складчикова поднимала руки, в знак того, что она сдается. — Понятно. Всеми силами сдерживался я понимая всю абсурдность ситуации. В этот момент я не мог до конца осознать, что происходит, не мог до конца ощутить весь спектр эмоций, которые в действительности хотел ощущать, ведь передо мной сидела девушка, которая никак не должна была знать о моем влечении к Антону. Я бросил взгляд на Федю, пробегая глазами по младшему. Врач, как и полагается, после озвучивания проблемы, осмотрела мальчика и дала всему этому какое-то заключение, что записала в медицинскую книжку, которую после мне надо будет передать в детский дом, где уже тамошние доктора будут принимать дальнейшие решения, а именно поэтому я не сильно запоминал, что конкретно было у Федора, одно я уловил, мальчику ничего не угрожает. Я выдохнул, поблагодарив ещё раз Складчикову, выходя, наконец, из гребаной больницы, которая уже стала давить только своим наполнением, это я ещё молчу про туалет, который ужасно сильно пах чем-то столь ядовитым, откуда я поспешил удалиться не доделав свои дела. Я довел парня до детдома с пустой головой, не помня, как передал его няньке, отправляясь пешком по улице с опущенной вниз головой, смотря на мелкие камешки под ногами, что не так сильно волновали мой взор, однако был неприятный осадок от впивающихся в кроссовки гальки. Я ничего не чувствовал, едкая горечь за Антона, которая ещё некоторое время будет трепать мою душу, не вылезая. Я не знал, как реагировать, точнее, я не знал, как можно реагировать мне. Ведь Шастун, взрослый парень, которому я незнаком и, который обязан решать свои проблемы сам, не могу же я вмешаться в жизнь чужого для меня человека? Помнится, в тот день я дошел до дома, скидывая свои вещи, надевая кофту и отправляясь к назначенному времени к Антону. Небо было занесено облаками, а на улице, благодаря лету, было ещё светло. Я накинул капюшон, проследив за людьми, что пытались взглянуть в мои глаза. Стоило бы побриться. Эта мысль начала меня преследовать в тот момент, как я взглянул на свое отражение в мобильном при помощи камеры. Я оценил свою прическу, что сбивалась в одну кучу, несколько поправил волосы пальцами, продолжая идти. Не хотелось добираться до Шастуна на чем либо, ведь я вышел слишком заранее, а приходить к парню раньше, чем это полагалось, нежелательно. В моих мыслях всплыли воспоминая о том, как Антон мучал меня своими вечерними посиделками, от которых я всегда хотел отказаться. Сейчас мне было за это безумно обидно. Обидно вот ещё что, Шастун всегда был где-то под боком, в то время, как я пытался его игнорировать. Больше не хотелось вспоминать. Моя голова заводила меня совершенно не туда, забывая о плохих вещах в Антоне, делая из него идеального человека, которого я, такая тварь, посмел прогнать из своего дома. Оставшийся путь я старался не думать об этом. Но не о чем не думать, это значит быть глупым, а я ведь не такой? Я не такой. И потому, стал раздумывать вновь о Эде, который с каждым разом начинал раздражать меня всё больше, я даже не знаю, с чем это могло быть связано. Почему он стал мне так ненавистен? Я не хотел видеть у себя его дома, стал раздражать каждый его шаг, вздох. Я вообще не хотел больше оставаться дома, а иногда, думал оставить квартиру Выграновскому и уехать, лишь бы не видеть их двоих. Эда и квартиры впридачу. Я шоркал по тёплому асфальту, что на некоторое время сохранял тепло от солнца. Людей к вечеру не было, лёгкий ветерок задувал мне под кофту, оставляя следы в виде мурашек. Я прибыл к высотному зданию без десяти девять. Одиннадцать минут побродил по двору, внимательно изучая объекты строения, а ровно в 21:01, звонил в домофон. Раздались гудки. Гудки предвкушения. Я подумал про болезнь Шастуна. Но мозг сам не хотел принимать этот факт, а потому, я лишь несколько пошатнулся, продолжая держать руку около стальной двери, что предоставляла вход в парадную. — Да? — Спросил голос на той стороне гудка. Я забыл, что хотел от него. Наверное, стоило об этом подумать на досуге, а не стоять поздно вечером не пойми где, звоня в чужой домофон, при этом молча в трубку. — Кто там? — Более нервно, спросил хриплый голос. Я опомнился, сказав, что-то по типу «а?» И вновь замолчал, будто этот голос пытался что-то требовать от меня, а я лишь ждал вопроса. — Арсений? — Догадывался оппонент. — Это я. — Единственное, что осмелился выдать я, после стольких мучений, которые мне доставил несносный голос по ту сторону. Кем он вообще являлся? Дверь отворилась, пуская меня в старое здание, что стены которого были окрашены в зелёную краску, пепельница стояла на каждом подоконнике, вплоть до семнадцатого этажа, а местные художники, которые любили рисовать хуи, оставляли свои лучшие члены на основных этажах дома, подписывая при этом каждый свой рисунок оставленный на стенах. Я впитал в себя запах сырости и табака, что распылялся по всему зданию, вдохнул запах чего-то кислого и, что явно не хотелось знать мне. Нажав на кнопку лифта, благо он работал, я подергивал ногой, часто оглядываясь, ища глазами скрытые послания, которые бы мне указали развернуться и уйти отсюда прочь, был бы я внимательнее в тот день, я бы нашел пару-тройку таких деталей, но зрение в этот день меня подводило и потому, я зашёл в лифт, нажимая на последний этаж постройки. Что-то внутри меня просило лифт ехать быстрее он, конечно, был не против, и потому доставил меня совсем скоро на последний этаж. Я заглотил побольше воздуха, насколько позволяли мои лёгкие, чтобы с Антоном уже не дышать, ведь я знаю, с ним я забуду какого это. Постучал в протертую дверь кулаком, я бы предпочел позвонить, но кнопка была вырвана. Когда замок начал поворачиваться, я чуть отошёл, давая младшему открыть дверь. На меня вышел высокий усталый силуэт, что несколько сердито смотрел на меня. — Проходи. — Пробурчал парень, протирая глаза от усталости, что целиком наполняла тело Шастуна. Он отступил, пропуская меня внутрь. Я кивнул, заходя в квартиру Антона. Она пахла им. Чаем, что использовался по кругу несколько раз, сигаретным дымом, что сразу впивался в нос, теплой водой, которая кипятилась в чайнике на маленькой куханке. Парень жил скромно. Однокомнатная квартира. Довольно старая планировка, но чертовски уютна смотрящаяся на фоне Шастуна. Я готов был вечность смотреть на домашнего Антона, и почему я не замечал в нем этого раньше? — Можешь идти на кухню. — Младший потёр затылок ладонью, выдыхая струи воздуха через нос. Я кивнул, бросив в глаза Антона свой взгляд мигом опуская глаза, дабы не видеть, как он смотрит на меня. Шастун буквально прожигал меня взглядом, нахально смотря, не скрывая своего не совсем хорошего отношения ко мне. Я чуть сгорбился и с опущенной головой прошел вглубь квартиры, снимая при этом обувь, что мешала бы мне пробираться дальше. Пройдя сквозь арку, что вела в кухню, я заметил небольшой столик прислонявшийся к окну, по кругу стояли табуретки, на которых сидело достаточно много людей, думаю, можно было бы использовать их в качестве наскальных рисунков, ведь кто знает, что таит тот рисунок, неаккуратно вырезанный ножичком. Справа располагалось несколько тумб, сколько позволяло место в доме, со встроенной раковиной, где стояла пара-тройка грязных, предположительно от чая, кружек. Слева, в самом углу, скромно стоял холодильник, который явно не хотел делиться своей пустотой внутри, я это чувствовал. Позади меня следовал домашний Антон, бросая взгляд то на меня, то на чайник, что начинал с каждой секундой все больше набирать оборотов. Шастун чуть сдвинул меня своим телом, в то время, как я разгядовал его место обитания, давая себе возможность подкрасться к плитке, на которой и стоял инструмент для нагрева воды. Выключил плитку, давая чайнику испустить из себя последние звуки, а после безвозвратно затих. — Садись. — Бросил младший, доставая из подвисного шкафа две новые чашки, создавалось ощущение, что только они и присутствовали дома у Тоши. Я послушно сел, смотря на Шастуна, что горбатился в столь неприспособленном, для него, месте. — Чай будешь? Кофе не предлагаю, у меня его нет. — Отстраненно шептал Антон, словно пёс, который просто обязан это спросить, тем самым, выполняя свою функцию. — Да, давай. — Отказываться было бессмысленно, ведь при случае неловких пауз, а в нашем разговоре их будет куча, я буду знать, чем занять свой рот, дабы избежать этих странных и совсем ненужных взглядов. Шастун кивнул, больше ничего не спрашивая, доставая ценные новые пакетики чая, а не те, что хранились в рюмочке рядом с пепельницей на подоконнике. Парень засыпал в обе кружки доброе количество сахара, не спрашивая про это вообще ничего у меня. Возможно, стоило бы напомнить, что я не ем сахар, но пусть Тоша сделает так, как бы ему хотелось, поэтому я сглотнул, вкушая заранее безумно сладкий напиток. Закончив приготовления, Антон, наконец, развернулся ко мне лицом, ставя передо мной горячую кружку, садясь напротив, сердито и слишком навязчиво, смотря мне в глаза. — О чем ты поговорить хотел? — Прервал тишину младший, сложив руки крестом на столе, словно школьник, не спавший всю ночь, мучившийся от нехватки сна, а теперь лежавший в школе за партой, слушая надоедливого препода, который хочет внушить, как казалось бы Антону, совсем ненужную информацию. На моём предмете он поступал также. Я молчал, долго молчал, подбирая нужное слово, с чего вообще я бы хотел начать разговор. Сейчас мне думается, стоило бы подготовить несколько вопросов, а не сидеть перед Шастуном, вспоминая слова, надеясь на импровизацию. — Пришел помолчать? — Язвил зеленоглазый парень, хлюпая чаем, что был налит в забавную кружку Антона. Она была ужасно-зеленого цвета, с причудливыми узорами. Ручки не было, оставались только раны, что когда-то представляли из себя полноценную чашку. — Как ты? — Единственное, что мог задать я, не ответив на язвительность со стороны Шастуна. Антон замер, постепенно опустил кружку на стол, стараясь по максимуму ей не стучать, смотря прямо мне в душу с набитыми щеками, парень глотнул, восстановив дыхание. — Ты серьезно? Решил спросить, как я? — Недовольствовал Антон, всеми силами пытаясь успокоиться, дабы не быть слишком агрессивным по отношению ко мне. — Я просто беспокоюсь. — Процедил я, утыкаясь своим носом в чашку, дабы не видеть строгий взгляд младшего, что прожигал меня изнутри. Стены дрожали вместе с моим голосом. Форточка, что располагалась на окне, была чуть приоткрыта, впуская в помещение летний прохладный воздух. Шум города с семнадцатого этажа сводился к нулю и потому, если бы я не чувствовал дыхание дома и журчание холодильника, то наверное сошел бы с ума от тишины, ведь Антон сидел очень тихо, я пытался вслушаться в его дыхание, но все тщетно, он не поддавался, оставаясь собой. Шастун постукивал по кружке пальцем, что в какой-то момент, начало меня сильно раздражать, но я старался отвлекаться на другие факторы, нервно ожидая ответа Тоши. — Что за ерунду ты несёшь? — Наконец, выдал Шастун, оставляя свой палец на чашке, переставая настукивать. — Арс, это странно. — Выговаривал зеленоглазый парень, сильнее сжимая бедную кружку. — Мы никто друг для друга, я позвал то тебя, потому что ты мой старый знакомый. — Все больнее и правдивее молвил Антон, цепляясь своими, по-прежнему, детскими глазами в кусочки моего лица. Я раздражался его действительности, которую он так прямо выговаривал. Мне не хотелось слышать из его уст правду, зачем он так сильно рвал мою рану, которую я всеми силами лечил в течение многих лет. — Ты не должен обо мне беспокоиться, тема закрыта. — Отрезал парень, вновь делая глоток. Я сидел, боясь совершить лишнего действия по отношению к Антону, тем самым, вынудив его прогнать меня из своих скромных имений, которые с таким теплом принимали каждого нового человека и с таким холодным хозяином, который так сильно не хотел, кого-либо впускать. Я услышал одобрение холодильника, продолжая говорить. — Ты один живёшь? — Интересовался я, наконец, подняв взгляд, становясь главнее Шастуна, пристально наблюдая за его глазами. Тоша же был не намерен спускать планку самоуверенного самца, а потому, продолжал строить из себя не пойми что. — Это личный вопрос, совершенно непонятный к чему. — Язвил высокий парень, вставая из-за стола, спуская сначала ногу со стула, на которой она располагалась в согнутом состоянии, подходя к раковине бросая туда очередную кружку, составляя из них некую армию. Зеленоглазый достал из кармана сигареты, что были помяты по краям упаковки, и схватил зажигалку, что непринужденно отдыхала возле пепельницы, вновь потревоженная Антоном. Тот закурил, упираясь об кухонную тумбу, приоткрывая форточку чуть больше, смотря вдаль. Я вдохнул побольше воздуха, оставаясь без ответа на интересующий меня вопрос. — Прости. — Коротко выдал я, поглядывая то на Шастуна, то на странные настенные часы, которые показывали без десяти пять, в чем я очень сомневался. Я следил за Тошей, который отвернулся к окну, бегая глазами по облакам. Его лицо освещал свет заката, смотрящий прямо в глаза младшего, не отрываясь ни на секунду, боясь упустить блики детских глаз, которые так рано потеряли свою невинность в этом жутком мире. Он вдыхал в себя сигаретный дым, который потихоньку убивал лёгкие вдобавок к сердцу, правда я тогда ещё не знал, что курить в его случае, это только усугубление ситуации. Он вдыхал и выдыхал, струями выпуская дым, я надеялся, что он хоть раз обернется заглянуть в ответ в мои голубые глаза, что всегда вызывали у Шастуна восхищения, а теперь и вовсе потеряли смысл, а вернее, как изложил мне Антон, потускнели. Как глаза вообще могут потускнеть, это же бред. Раздумывал я, ища поддержку в предметах Тошиного дома, которые теперь, почему-то, настроились против меня, безнравственно замолчав. — Почему ты тогда ушел? — В последний раз попытал удачу я, понимая, что если Шастун не захочет отвечать на этот вопрос, то я словно нежданный кот, забежавший в чужой дом, вылечу на улицу. Антон, наконец, обернулся, теперь уже выискивая в моих глазах что-то, затягиваясь посильнее, делая себе тем самым скулы. — Когда ушел? — То ли серьезно, то ли надеясь, что я передумал задавать вопрос, процедил парень. — Почему ушел от меня в 2009 году? — Более развёрнуто уточнил я, исследуя младшего. Антон в последний раз испустил клубы дыма, находясь в квартире, туша остаток сигареты об пепельницу. Он чуть кашлянул, скрещивая руки на груди, муторно думая. Я глотнул остывшего и неимоверно сладкого чая, чуть покосив лицо в недовольном положении и поняв, что не смогу это дальше пить, отставил кружку. — Опять непонятный вопрос. — Выдал Антон, не смотря на меня. — Это ясное дело, ты не хотел, чтобы я оставался. — Бурчал Тоша, опуская голову вниз, теряя там свой мальчишеский взгляд. Он был прав, слишком прав для меня одного. Я хотел провалиться сквозь землю, зная, насколько его правда верна. — Я не прогонял. — Хоть как-то пытался защититься я, зная игру, но не понимая правил. — Тебе и говорить не надо, мне хватило выговора в мой день рождения, когда я понял, что мне нельзя оставаться. — Я вспоминал этот разговор, думая, что этого никогда и не было. Нет-нет, этого точно не было. Как я вообще мог жить с Антоном, что за бред? Да и кричать я на него не мог. Мысли заполняли помещение, от чего я дрогнул, без остановки моргая, смотря на хрупкое тело. — Я сердился.- Цедил я, с козырем в рукаве, что это вообще все неправда. — Надеюсь, когда я ушел, ты не сердился. — Очень точно выстраивал диалог парниша, оттаптывая свои бедные пальцы ног. — Я знал, что ты страдаешь. И я страдал. — Что-то выговаривал я, копаясь в старом белье, которое зачем-то достали из помойного ведра, вновь перебирая, ища пригодную вещь. — Ты не мог знать каково мне, ты вообще никогда не понимал, что я чувствую. — Впервые за столько годы Шастун повысил на меня голос, хрипя от недавно выкуренной сигареты. — Я понимал твои чувства, как никто другой! — Резко выдал я, вскакивая со стула, тревожно смотря на удивлённого Шастуна, что поднял брови, на сколько он был способен это сделать. Он молчал, смотря на меня. Долго смотрел, ища причину моих нахлынувших эмоций. — Извини. — Утихомирил свой пыл я, приближаясь к Антону. — Я не должен был повышать голос. — Продолжал молить прощения у парня, что больше не выдавал своих эмоций, как когда-то. — Ответь хоть что-нибудь. Почему ты молчишь? — Тихо шептал я, стоя совсем близко к хрупкому телу младшего. — Мне нечего тебе ответить. — Парень развел руками в стороны, показывая свою беспомощность. — Прекрати это молчание, в конце концов мы просто потеряем друг друга и все. — воскликнул я, издавая свой последний вопль. — Мы давно потеряли друг друга! Что за чушь ты вообще несёшь? — Не выдержал Антон, толкая меня плечом, отходя в другую часть комнаты. Я плакал внутри себя. Слезы текли по венам, затекая в самые глубокие части моего тела. Я тонул внутри, не пытаясь выплывать из глубокого океана своих слез, что накапливались с каждым годом, в поисках зелёных глаз, из-за которых я потерял свою личность. Его жизнь, тот факт, что он существует, или когда-то существовал, топил меня не хуже воды в ванной, которую я так любил проливать на себя, погружаясь целиком, представляя ямочки на вытянутом лице парня из колледжа, где я однажды преподавал, мучая себя воспоминаниями и терзающей жидкостью, что оставляла следы ожогов на моем теле. Мне было пусто без него, без наркотика, в котором я нуждался.