Перечитывая Таню Гроттер

Таня Гроттер и пенсне Ноя

      …– Зачем было заточать Хаос за Жуткие Ворота, когда вы, Сарданапал, вносите его во все, к чему прикоснетесь. В любые отношения. Я это ненавижу! … Вы что смеетесь надо мной? Мне кажется, вы сознательно уходите от серьезного разговора. Ваше легкомысленное отношение к жизни и вообще ко всему материальному вызывает у меня опасения! Вы витаете в облаках!       …– Меди, мне кажется, в последнее время ты становишься какой-то чересчур правильной, чересчур бескомпромиссной. Вспомни, какой ты была в тот год, когда я оживил тебя после истории с Персеем? Подвижная, как ртуть! Вспыльчивая, словно порох! Как ты любила бить посуду и как хохотала! Кажется, именно тогда стены Тибидохса дали первую трещину… А крыша, крыша текла и тогда. Только тебе это было не так важно.       – Все это было давно, Сарданапал! Все это было давно, и все это было неправда, – сказала Медузия, и Гломов услышал ее удаляющиеся шаги.       На мосту остался один Сарданапал. Его раздраженный голос разнесся далеко над заболоченным рвом:       – Черт бы побрал этих женщин… Ну не создан я для семейной жизни!       «Почему я такой идиот! Просто старый осел!» – с этими мыслями глава Тибидохса вошел в свой кабинет. Табурет, так некстати оказавшийся на пути, был пнут ногой в противоположный конец комнаты. Сфинкс, мгновенно учуявший настроение хозяина, поспешил ретироваться.       «Я же знаю, как Меди ненавидит вспоминать прошлое! И именно об этом я и стал говорить. Еще и о Персее упомянул. Какой же я дурак, – продолжал ругать себя академик, попутно открывая шкафчик с запасом крепкого алкоголя. – О, Древнир, помоги мне научиться общаться с этой женщиной!».       «Да, в первые годы своего обучения в Тибидохсе, Медузия была совершенно другая, но ведь тогда я чувствовал к ней лишь симпатию и больше дружеские чувства. А когда она превратилась в уверенную в себе, строгую женщину, тогда я и сам не заметил, как влюбился в нее… Ведь лишь со мной она срывала эту маску безразличия и холодности… Только меня она удостоила чести видеть себя настоящую. А сейчас я ей предъявляю то, что она стала чересчур правильной. Ну не глупо ли?! Если любишь человека, то нужно принимать его со всеми недостатками. А если пытаешься его исправить – значит любишь не самого человека, а свои представления о нем».       «Эх, Меди, и почему у нас с тобой все так сложно… Никак не получается серьезный разговор о нас. Наверное, каждый боится переступить эту черту, зная, что назад дороги уже не будет», – погрузившись в свои мысли, академик неспешно опустошал содержимое бутылки.       Несмотря на то, что стрелки часов медленно подползали к двум часам ночи, доцент Горгонова не спала. Заснуть мешали мысли о Сарданапале и их разговоре около заболоченного рва.       «И угораздило же меня влюбиться в своего Учителя. А теперь моего начальника… Я же знала, что ничем хорошим это не закончится! Да у него на уме одна лишь школа, кроме которой он ничего вокруг не замечает… В том числе и меня, – Медузия тяжело вздохнула и еще сильнее укуталась в одеяло. В голову лезли отнюдь невеселые мысли. – Видимо, до конца моей жизни у меня будет прекрасная работа и холодная постель. Впрочем, также как и у него…»       В голову преподавательницы закралась мысль познакомиться с кем-нибудь из внешнего мира, быть может, завести серьезные отношения, но она сразу же отмела эту идею. Медузия прекрасно понимала, что она не сможет. Да и не нужен ей никто, кроме Сарданапала, который сам того и не зная, забрал сердце рыжеволосой красавицы.       «Мы ведь даже никогда и не говорили о нас… Да, бывали особые моменты… Взгляды, прикосновения, объятия, но… ничего больше. Да и рассчитывать на что-то большее глупо, ведь у нас совершенно разные взгляды на жизнь, а в придачу к этому еще сотня причин!».       Невеселые мысли прервались громким стуком в дверь.       – Сарданапал… – растерянно произнесла Медузия, открывая дверь.       – Меди, нам нужно поговорить, – язык директора школы немного заплетался – сказывалось количество выпитого алкоголя.       – Академик, время два часа ночи! Идите спать! – пыталась вразумить его Горгонова, видя, что он в нетрезвом состоянии.       – Нет, я хочу поговорить и никуда не уйду, – немного повышая голос, сказал Черноморов.       Медузия, благоразумно подумав, что он сейчас разбудит всех преподавателей, все-таки решила его впустить.       – И что же вы хотели мне сказать? – спросила преподавательница нежитеведения, присаживаясь на свою кровать.       Академик тут же присел рядом с ней и положил голову ей на колени.       – Меди… прости меня… за тот разговор, – он обнял Медузию и прикрыл глаза. – Я знаю… что я старый… ду-дурак.       – Сарданапал, не стоит, все хорошо, я ни на что не обижаюсь.       – Меди, я…знаю, что никогда… не говорил тебе… я люблю тебя…       Медузия вздрогнула. Сердце словно забыло, как биться. А тело потрясывало как от лихорадки. «Я люблю тебя», – эхом отражался в голове голос Черноморова. «Нет, он просто пьян, вот и несет всякое, не стоит даже обращать на это внимание», – пыталась взять себя в руки преподавательница нежитеведения.       Академик пробормотал что-то сквозь сон и крепче обнял Медузию.       «Кажется, с каждым годом мы только усложняем и запутываем наши отношения», – Горгонова вытерла подступающие слезы и нежно погладила Сарданапала по голове. Вскоре сон настиг и ее.       Проснувшись утром, академик с удивлением обнаружил себя спящим на коленях Медузии. Голова раскалывалась. Последнее, что он помнил – как пил у себя в кабинете виски, а потом – пустота… Как он вообще оказался здесь? Что наговорил Медузии?       Открыв глаза, доцент Горгонова сразу же увидела сидящего в кресле директора школы.       – Доброе утро, Меди, – в голосе академика чувствовалась вина.       – Доброе… – тихо ответила Медузия.       – Меди, прости, я совсем не помню, как вчера к тебе пришел… Надеюсь, я не наговорил ничего лишнего?       – Нет, вы просто извинились за вечерний разговор, а потом улеглись спать, – сказала Горгонова, избегая взгляда Сарданапала.       Академик выдохнул и вышел из комнаты, оставив Медузию наедине со своими мыслями.