Элдия: Подставленная измена (Преданный)

Эвакуация пострадавших прошла слаженно и быстро. На военном вертолете разведки, находившемся в подчинении Эрвина Смита, обоих Аккерманов доставили в частную клинику. Леви был одет в куртку на голое тело, а нижнюю часть прикрывало термоодеяло — позже в клинике его переодели в больничную одежду. Он отделался несколькими переломами ребер и множественными ушибами средней тяжести — врачи настаивали на немедленном осмотре, но Леви лишь отмахивался, даже когда его подкашивало от боли. Пока Эрен оставался без сознания, раненый и окровавленный, мысли Аккермана были сосредоточены только на нем. Боль в боку, кровь, темнеющие синяки — все это не имело значения. Для него существовал только один пациент, за которого он по-настоящему боялся. Терпение медиков было на исходе, но в дело вмешался Эрвин — жестко и хладнокровно, хотя сам все прекрасно понимал. Он знал, насколько Эрен дорог Леви, знал, что тот готов был стереть себя в пыль, лишь бы быть рядом. Но сейчас нужно было вернуть его в реальность, заставить думать головой, а не сердцем. «Ты не поможешь ему, если сам свалишься», — сказал он твердо. Эти слова возымели эффект. Леви застыл, будто от пощечины. Его челюсть сжалась, взгляд стал тяжелее. Он ничего не ответил, но напряжение в плечах чуть спало. Он все понял. Без единого слова, стиснув зубы, он позволил врачам заняться собой: те обработали ушибы, зашили рану на ноге, вкололи обезболивающее и настоятельно потребовали покоя. Он терпел все молча, сжав зубы. И сразу после этого, несмотря на действие обезболивающего, он вернулся в коридор перед операционной — хромая, но упрямо. Там все еще горел тревожный красный свет, а за дверями продолжалась борьба за жизнь Эрена. Леви навсегда запомнил тот момент, когда их с Эреном доставили в клинику. Он был ранен, но в сознании — в отличие от Эрена, чье тело безжизненно лежало на носилках. На него обрушилась металлическая конструкция весом более двухсот килограммов. Удар пришелся на голову и спину, оставив глубокие рваные раны, рассеченную кожу, кровоподтеки и следы сильнейших ушибов. Кровь стекала по лицу, испачканному грязью и прядями слипшихся от крови волос. Но страшнее всего было то, что Эрен оказался в таком состоянии лишь потому, что в последний момент заслонил собой его, Леви, приняв удар почти полностью на себя. Медицинская бригада действовала с пугающим спокойствием — сосредоточенно, быстро, почти равнодушно. Аккерман сидел в коридоре, не в силах ни вмешаться, ни отвернуться. Операция, продолжавшаяся несколько часов, показалась ему вечностью. Каждая секунда тянулась, и время словно растягивалось. Он не мог оторвать взгляда от двери операционной, и, несмотря на все свои боевые навыки, не в силах был избавиться от чувства беспомощности. Каждая минута давила, как тяжелый груз. Когда операция завершилась, Леви узнал, что Эрен впал в кому. Все его тело было покрыто многочисленными ушибами и порезами, а черепно-мозговая травма была одной из самых серьезных. Заведующий отделением травматологии, доктор Ханнес, не мог найти слов утешения. Его лицо оставалось бесстрастным, но Леви уловил в его взгляде тень сожаления. Ханнес рассказал, что весь удар пришелся на голову и спину — две зоны, наиболее уязвимые при обрушении такой массы металла. Он сообщил, что повреждения крайне серьезные, а состояние Эрена остается нестабильным. «Все, что мы можем сделать, это ждать», — сказал Ханнес, словно подтверждая то, чего Леви больше всего боялся. Эти слова стали тяжелым приговором. Ожидание было худшим — не было ни времени, ни уверенности в том, что Эрен пробудится. Не было гарантий, что он переживет этот кошмар. Леви ощущал, как его внутренний мир рушится. Он знал, что все дальнейшее зависит только от Эренова тела и того, как оно справится с этой жестокой реальностью. Сколько времени пройдет до того, как Эрен вернется в сознание? Доктора не могли сказать. Не знал этого и Аккерман. Оставалось только ждать и надеяться, что чудо все же случится, хотя это было не больше чем иллюзией. В его голове постоянно звучали однообразные мысли: если он не выживет… если не вернется... что тогда? Он понимал, что так не должно было случиться, но знал: единственное, что он может сейчас — это не сдаваться. Но эти мысли не помогали, и, сидя в пустом, стерильном коридоре, Леви ощущал, как внутренний холод пронизывает его. Кома стала новым измерением, где не существовало ни движения, ни ответа. Спустя несколько часов, когда операция завершилась и Эрен был переведен в отдельную палату, Леви наконец смог к нему попасть. Палата, в которую перевели его мужа, больше напоминала гостиничный номер высокого класса, чем медицинское помещение. Просторная, залитая мягким светом из окон, с идеально отрегулированной температурой и без единого намека на запах лекарств — все вокруг будто старалось создать иллюзию, что ничего страшного не произошло. Но эта иллюзия рушилась в тот момент, когда взгляд останавливался на кровати. Только ровный ритм аппаратов да гнетущая тишина напоминали, насколько зыбок был этот обман. Эрен лежал, будто спал — слишком спокойно, слишком глубоко. Голова была аккуратно перевязана, темные волосы местами выбивались из-под плотной повязки. На кистях — синяки и следы от ссадин. Повязки на груди и животе держались мягко. Лицо было бледным, губы чуть приоткрыты — из-за введенной дыхательной трубки, подключенной к аппарату искусственной вентиляции. Грудная клетка равномерно поднималась и опускалась в такт холодному механическому ритму. Никаких движений. Ни единого признака жизни, кроме машинного ритма на мониторе. Леви вошел медленно. Каждый шаг отдавался в груди болью, как будто ребра снова трескались от напряжения, но он даже не поморщился. Прихрамывая, он подошел к кровати, не сводя глаз с лица любимого. Сел — осторожно, прямо, как учили в детстве. Его руки дрожали, хоть он и пытался держать себя в руках. Несколько секунд он просто молчал. Смотрел. Дышал. Затем сглотнул, будто пытался удержать невидимую волну, накатывавшую изнутри. Но потом в нем что-то надломилось. — Сопляк… За что ты так со мной? — хрипло выдохнул он, почти срываясь на шепот. — Безмозглый, упрямый идиот… Мой любимый паршивец… Голос дрогнул. Он впервые за все это время позволил себе заплакать. Слегка склонившись над кроватью — настолько, насколько позволяли сломанные ребра, — он держал ладонь мужа в своих пальцах, почти не касаясь, боясь сделать больно. Слезы текли беззвучно, катились по щекам, падали на простыню и на его собственные руки. — Как я устал бояться за тебя. Устал видеть, как ты каждый раз выбираешь свободу вместо меня. — Он прикрыл глаза на секунду, как будто от усталости, потом снова посмотрел на него. — А я? Я, значит, не в счет? Ты опять сделал по-своему. Как всегда. Влез туда, куда даже сумасшедший бы не сунулся. Потому что ты не умеешь по-другому, да? Потому что в твоей башке только вперед, пока все не развалится к чертям. Пока ты сам не пострадаешь. Почему ты никогда не прислушиваешься к моим словам, если сказал: держаться подальше от всего этого дерьма, значит так нужно. Ну почему ты такой, Эрен? — Он чуть сильнее сжал ладонь мужа. — Ты хоть раз подумал, каково это — остаться без тебя? С этой тишиной, с пустотой, с мыслью, что я даже не знаю, как дальше жить без тебя. — Он замолчал, всхлипнул. — Эрен, ты не герой. Ты не обязан быть оружием мести. Ты — просто мальчишка. Глупый, вспыльчивый, любимый до боли… Я знал, кого полюбил. Знал, во что ввязываюсь. Но черт бы тебя побрал, Эрен, я не знал, что это будет так больно. Он провел пальцами по его костяшкам, дрожа. — Я тебя люблю, идиот. Хоть убей, но люблю. Даже когда ты бесишь. Даже когда ты делаешь все по-своему. Даже сейчас, когда ты лежишь и молчишь — и это хуже, чем любые твои крики. — Аккерман смахнул со щек слезы. — Возвращайся. Я тебе еще миллион раз скажу, какой ты невыносимый дурак. Но только когда ты откроешь глаза. Только тогда. Потому что тишина от тебя — это больнее всего. — Он опустил глаза, тяжело дыша, как будто слова выдирались из него с мясом. — Я тебя люблю. Слышишь, сопляк? Так сильно, что самому страшно. Поэтому прошу… прошу как никогда: очнись! Мне больше не на кого смотреть так. Кричи на меня, бесись, иди на пролом — только не молчи вот так. Он выдохнул, не отрывая взгляда от его лица. — Эрен… Вернись, слышишь? Не для красивого финала. Не ради меня. Ради нас, блять. Ради того, что упрямо горело между нами, несмотря на боль. Я тебя люблю. И мне плевать, что ты еще выкинешь в будущем. Я все равно буду рядом. До последнего. Он замер, глядя на его руку — бледную, с синяками, с медицинским пластырем, под которым виднелась игла капельницы. Затем медленно наклонился и с болью в сердце прижал губы к тыльной стороне ладони. Без слов. Просто потому, что иначе было невозможно. — Пожалуйста… Эрен. Скорее. Ты нужен мне живым. Не там, где ты сейчас. А здесь. Со мной. Он так и остался сидеть, больше не вытирая слез, ссутулившись и уткнувшись лбом в его руку — несмотря на боль, пронзившую грудную клетку. Врачи бы точно запретили такую позу, но ему было все равно. Потому что больше не видел смысла притворяться, что не сломлен. Даже когда в палату вошел Эрвин, Леви не стал подниматься или прятать слез. Он не отводил взгляда от лица мужа и не отпустил его руки. Эрвин ничего не сказал — просто подошел и молча положил ладонь ему на плечо. Несильно сжал, будто говоря: «Я рядом» — и вышел, оставив друга наедине с тем, кто был для него всем. *** В течение следующих месяцев Леви Аккерман жил в этой комнате. Не «проводил время», а именно жил. Утром просыпался на соседней койке, по привычке разминал тело, которое все еще ныло после травм, и шел проверять состояние Эрена, будто сам был дежурным врачом. Боль от ушибов и трещин все еще не отпускала, особенно по ночам, когда тело требовало покоя, но Леви не жаловался. Он не замечал этой боли — вся она сливалась с другой, глубокой, невидимой, которую не могли унять ни таблетки, ни тишина, ни отчетливо выверенные слова врачей. Он садился в кресло у кровати и проводил пальцами по волосам Эрена. Гладил их, поправляя прядь за прядью, будто боялся, что беспорядок помешает тому проснуться. Каждый день он держал за руку, постоянно о чем-то говорил. Обручальное кольцо вернулось к его владельцу. Последние месяцы Леви жил внутри тишины. Она не звенела, а глухо давила. Все дни, все мысли, каждое пробуждение были об Эрене. О том, как медленно бегут капли в капельнице. Как иногда подрагивают веки, не открываясь. О том, как тихо дышит тело, пока сознание  скользит где-то далеко, вне этого мира. Он сидел у кровати, как у алтаря, не чувствуя, как проходит время. И не хотел чувствовать ничего другого. Позже, когда Эрвин Смит навещал Леви в клинике, сообщил, что Изабела схватили и держат в стенах тайной тюрьмы. Что с ним делать он не знает и оставляет все на него. Именно он, а никто другой должен вершить судьбу того, кто покусился на его жизнь и Эрена. Обсуждать, зачем Эрвин позволил Эрену участвовать в поиске, Аккерман оставил на потом. Сейчас было важным вернуть Эрена к нормальной жизни, а будет ли она у него, этого никто не гарантирует и не может гарантировать. Отчасти он понимал, что спорить или переубеждать Эрена — задача почти невозможная. Но все же он считал, что Эрвин не должен был отпускать его одного. Несмотря на это, Леви не держал зла на друга. Оставаясь наедине в палате  с тихо лежащим мужем, Леви винил только себя за все, что случилось с его любимым непослушным маленьким ревнивцем. Он не отходил от него ни на минуту, ожидая пробуждения. Коматозное состояние Эрена Йегера продлилось больше четырех месяцев. За это время Аккерман успел избавиться от медицинских бандажей и навести порядок в делах. И даже успешно забыл о собственном дне рождения. Иногда в голове всплывали мысли, и он задавался вопросами: почему Эрен не подписал документы на развод? Почему устроил в юрфирме Фарлану сцену, обвинив в сговоре против него и его интересов? Но больше всего волновало: почему Эрен пожертвовал собой? От всех «почему» и «зачем» голова шла кругом. За все эти месяцы он так и не решил, что делать с Изабелом. Этот вопрос он отложил до полного выздоровления мужа — Эрен сам должен был решить его участь. Однако к концу января Леви понял: ждать больше нельзя. Пробуждение может не наступить так скоро. Он должен был встретиться с Изабелом. Не для мести и не из желания докопаться до истины. А потому что должен был знать: кто тот фейко-делец, который так мастерски смонтировал видео. Он оставил Эрена с Армином, когда тот пришел навестить, не объяснив, куда идет. Он наклонился, поцеловал Эрена в висок и прошептал: «Скоро вернусь. Обещаю». На выходе он на мгновение задержался, посмотрел на любимого: «Веди себя хорошо и не докучай Армину», а потом, не оборачиваясь, покинул палату. Он поехал в стены «Внутри Шторма». Туда, где в элитном изоляторе, уже несколько месяцев томился человек, которого он надеялся больше никогда не видеть. Изабел. Он не хотел этого разговора. Не хотел видеть Изабела. Не хотел ворошить грязь. Но если Эрен когда-нибудь очнется — он должен будет что-то сказать. Что-то объяснить. И для этого нужно было знать правду. Настоящую. Хотя, наверное, Эрен обо всем еще тогда догадался. Здание, в которое Леви прибыл поздним вечером, не вызывало ни страха, ни отвращения. Это было пятиэтажное сооружение с современной фасадной отделкой — серо-коричневые панели и стеклянные вставки придавали ему деловой, но нейтральный вид. Оно легко могло быть воспринято как офис или штаб-квартира крупной торговой компании. Над входом висела аккуратная золотистая вывеска с лаконичной надписью: «Торговая палата Марлея» — все выглядело законно, почти респектабельно. Чистые, ровные линии, ненавязчивое оформление — строгий, но не угрожающий стиль. Здание казалось частью городской повседневности, сливаясь с другими современными постройками, такими же безликими и функциональными. Вечерний свет мягко подсвечивал фасад, создавая атмосферу уюта и спокойствия, которая совершенно не подходила для того, что скрывалось внутри. Перед входом не было ни очевидной охраны, ни турникетов. Система безопасности работала иначе: камеры видеонаблюдения были скрыты, незаметно встроенные в конструкции, следя за каждым движением, не вызывая подозрений. Вход в здание не был перегружен охранниками на виду, все было продумано так, чтобы не привлекать внимание. Система, как и сама организация, оставалась в тени, скрытой от посторонних взглядов. Однако под этим внешним фасадом скрывалось нечто иное. Этажи, уводящие вниз, в самые недра здания, где начиналась настоящая тюрьма. Там, в подземелье, начиналась другая реальность — та, что находилась за пределами закона и была скрыта от глаз обычных людей. Элитная тюрьма «Внутри Шторма» не нуждалась в театральности. Она была максимально функциональна, и каждый элемент был на своем месте — без лишних украшений, но с абсолютным контролем. Леви прошел длинный коридор — стены темные, мягкое освещение не слепило, а тишина здесь была почти плотной. В его ушах все еще отдавались отголоски Эренова дыхания, медленного, механического, как будто он привез с собой ту палату, ту боль. На втором уровне подземной тюрьмы охранник в форме без знаков различия молча подошел к Леви, ожидая его вопросов. Леви по привычке оглядел коридор: светлый, с отделанными пластиковыми панелями стенами, которые поглощали каждый шаг, делая пространство тише. Здесь не было запахов — ни металла, ни чистящих средств, ни чего-то неприятного. Чистота, но без навязчивой стерильности. Освещенные проходы и двери, создавали ощущение простора, но одновременно и строгости. Не теряя времени, Леви спросил: — Где этот психопат? Мужчина кивнул, словно сразу понял о ком речь, и, не произнеся ни слова, повернулся, начиная вести его дальше. Леви шел следом, его шаги терялись в этом беззвучном коридоре. Ощущение, что все здесь продумано до мелочей, но не для того, чтобы впечатлить, а чтобы оставить лишь неизбежное чувство контроля. Когда они подошли к двери, служащий остановился и ровным голосом произнес: — В последние дни он довольно спокойно себя ведет, хотя было пару раз, напрашивался на силу. Пришлось вырубать снотворным. Господин, Леви, если что-то нужно будет, сами знаете как позвать. — Благодарю, Дитер. После охранник указал на панель на стене. Леви, не обращая внимания на его жест, сам положил руку на поверхность панели. Короткий щелчок — и дверь открылась. Когда Леви вошел, дверь за его спиной не хлопнула и не заскрежетала, как в дешевых фильмах про застенки. Все произошло тихо, с мягким шелестом автоматики. Камера выглядела спокойно. Почти обыденно. Ни пыли, ни плесени, ни гнили на стенах. Тишина не была гнетущей — скорее, деликатной. Простор, ровный свет от встроенных ламп, чистый воздух. Если бы не панель с распознаванием отпечатка ладони при входе, место могло бы сойти за частную комнату в санатории. Камера Изабела напоминала дорогой лофт. Встроенная мебель, удобная кровать, чистый санузел, даже книги. Все это — не ради гуманности, а чтобы ломать иначе. Не болью, а одиночеством, роскошью, изоляцией от мира, где казалось, будто и ты сам — иллюзия. Изабел сидел на кровати, босой, в белой тюремной пижаме. На нем она смотрелась почти празднично. Волосы отросли и ложились на лицо неаккуратными прядями, словно он забыл, как держать расческу. Под глазами тени — не от усталости, а от одиночества, возможно, от скуки. Он смотрел во тьму — за окнами начинался ухоженный внутренний двор с цветником и деревьями. Конечно, небо за стеклом было фальшивкой. Даже птицы там не летали по-настоящему. Когда за спиной открылась дверь, он не обернулся. Просто не нужно. Его тело само напряглось, сердце пропустило удар — это был он. Лишь Леви мог так войти, и в этом не было сомнений. Все это было знакомо: те же шаги, тот же ритм, который Изабел знал слишком хорошо. Он ощущал его даже без взгляда, как тогда, в Элдии, где Леви учил его быть послушным и дисциплинированным. О, эти встречи не забылись! И вот, спустя время, это ощущение снова овладело им — дрожь, учащенное дыхание. Его Мастер снова был рядом. И, как это часто бывает, все снова изменилось. Всего четыре месяца назад Леви сидел перед ним, связанный и беззащитный, а теперь все вернулось на круги своя. Жизнь, как всегда, играла с ними, изменяя и искажая моменты, переписывая их снова и снова, как в странной игре, где правила меняются по ходу. Молчание затянулось, шагов почти не было слышно. Только оглушительная тишина, сводящая с ума. — Я уж думал, ты не придешь, Мастер Ривай. Так сильно обижен на меня? — тихо сказал Изабел. — Или ты пришел, потому что наконец-то свободен? — Голос узника был хриплым, но не сломленным. Леви прошел к середине камеры, остановился. Руки в карманах брюк, спина прямая. В нем было меньше гнева, чем ожидал Изабел, но больше пустоты. — Не хотел, — ответил он спокойно. — И до сих пор не хочу. Но ты все еще жив, и это, наверное, самый нелепый парадокс. Ты — причина всего, что разрушило наши жизни, ты стоишь за болью, страхом, за каждой каплей крови, которую мы пролили. Тем не менее, именно ты сидишь здесь — целый, в безопасности. А тот, кто действительно дорог мне, все еще без сознания. Где справедливость, Изабел? Он замолчал, его взгляд стал более резким, как если бы в нем отразились все вопросы, которые Аккерман задавал себе последние месяцы. Это было не просто удивление или недовольство. Это была боль — боль от невозможности что-либо изменить. Изабел усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли веселья. — Может, в конце концов, все мы получаем то, что заслужили, да, Мастер? Я не один, кто должен платить цену. Он поднял взгляд, встречаясь с глазами Леви. Тот казался другим — не старше в буквальном смысле, но как будто время на нем отпечаталось быстрее, чем следовало. В глазах было что-то потускневшее, как у человека, который слишком долго держал боль при себе и устал прятать это. — Жив? Не уверен. Скорее — на паузе. Как и твой… — он ухмыльнулся, обняв себя за плечи, — питомец. Что с ним? — спросил он, прищурившись. — Эрен в коме. Уже четвертый месяц. — Леви не двигался. Говорил спокойно. — Но он очнется. Я не сомневаюсь. И приговор вынесет он. В голосе Аккермана ничего не дрогнуло. — Четвертый месяц. Кома, — для чего-то повторил Изабел, склонив голову на бок. — Прекрасно. Один питомец судит другого… Леви молча подошел к столику у стены, на котором стоял металлический стакан с водой. Коснулся пальцами краешка стола, и не смотря на Изабела, он произнес: — Ты заказал это видео. Хотел, чтобы он ушел. Чтобы мы расстались. Кто делал его? Я знаю, что ты в этом полный профан. У тебя другая специализация. Тон был спокойным, даже уставшим, но каждое слово отдавало хладнокровием. Изабел не ответил сразу. Взгляд уткнулся в пол, брови чуть дрогнули. Усмешка появилась сама — короткая, почти машинальная. Как привычный щит. Только вот теперь за ним не было силы. Лишь сжатая в кулак ладонь выдавала, что Аккерман попал — глубоко и точно. — Думаешь, я просто скажу? — Изабел вскинулся, и теперь в его глазах плескалось раздражение. — Ты пришел спустя чертовы четыре месяца. Даже не пытался говорить раньше. — Он встал, подошел ближе — почти вплотную, но Леви не отступил. — Какое-то время я думал, что ты меня убьешь, Мастер… Быстро,без лишних эмоций. Ты умеешь это делать. Но нет. Ты все не приходил, и сейчас ты заявляешься, чтобы узнать, кто подделал то видео? Даже не поинтересуешься все ли у меня хорошо? Улыбка на лице Изабела была резкой, как трещина на стекле. — Кто делал дипфейк? — повторил Леви, как будто не услышал ни одной из его фраз. — Я знаю, что Флок снимал. Кто монтировал и обрабатывал его? Имена! Изабел немного поломался, покривлялся, как будто собирался состроить из себя клоуна — но тут же отбросил маску. Улыбка исчезла, как будто ее и не было. Губы вытянулись в тонкую линию, глаза потемнели. — На меня твой командный тон больше не действует, Мастер Ривай… Я не из тех, кто млеет от этого. — Нет, — согласился Аккерман. — Но ты один из тех, кто всегда склоняется перед тем, кто умеет держать поводок крепко. Изабел тихо фыркнул, чуть приподняв брови: — А ты до сих пор думаешь, что я скучаю по ошейнику? Он отвернулся к стене, но голос уже звучал тише, почти неуверенно: — Ты переоцениваешь свою власть, Мастер. Все изменилось. — Я так не думаю. Ты не можешь просто так перестать подчиняться, Изабел. — Интонация, с которой прозвучали слова, была жесткой, будто это было не просто утверждение, а фактическое заявление. — Это не исчезает, как ты хочешь. Все, чему я тебя учил, теперь с тобой, и ты не можешь избавиться от этого. Он резко схватил его за волосы, натянув их так, что Изабел не мог сдержать дрожь. Боль, грязная и знакомая, почти приятная, пронзила его, и, несмотря на то, что Леви с ненавистью смотрел на него, Изабел почувствовал, как каждая его мышца сжимается, как в прошлом, когда он, сидя у ног хозяина, ощущал такой же холод и доминирование. В ответ Изабел ухмыльнулся, а в его глазах мелькнуло то, что когда-то было знакомо. Он не смог сдержать слова: — Так скучаешь по играм, Мастер? Ну конечно, твой домашний зверек почти подох, решил старое вспомнить... Леви, не в силах больше сдерживаться, отшвырнул его, как если бы прикосновение осквернило его руки. Лицо мгновенно потемнело от ярости. Он сделал шаг назад и выдохнул, сдерживая гнев. Тишина в комнате стала острой как лезвие. — Ты — один из тех, кто боится скуки, да? — Его голос стал низким и холодным, как стекло на морозе, и в нем было нечто, что сразу заставило Изабела ощутить, что этот разговор зашел в опасное русло. — Сколько дней ты уже здесь? Сколько раз ты прокручивал в голове, как прикончить себя или сбежать отсюда? Молчание пленника повисло неестественно долго, как будто сама пауза потеряла счет времени. Изабел замер, потом дернул подбородком, словно хотел что-то сказать, но передумал. В его глазах метнулась тень — и на смену показной усмешке пришло что-то иное. Он начал раскачиваться вперед-назад, очень медленно, будто тело жило само по себе и пыталось согреться в этом выхолощенном, безвременном пространстве. Затем — резкий смешок, абсолютно не к месту, сухой, короткий, больше похожий на кашель, и сразу после — стеклянный взгляд в сторону стены. — Пять… десять, семь, — вдруг пробормотал он себе под нос, почти беззвучно. — Три способа — чтобы умереть. Два из них — даже красиво. Но все же скучно, черт возьми, скучно... Он провел рукой по волосам, дернув себя за них так, как будто хотел вырвать мысль из головы вместе с ними или почувствовать недавнее прикосновение своего Мастера. На несколько секунд взгляд сфокусировался на Леви — и в нем было все: упрек, обида, интерес и капля чистого безумия, как в треснувшем зеркале. — Думаешь, я боюсь? Бояться тут нечего. Тут скука страшнее смерти. А ты, конечно, пришел с вопросами. Потому что все еще веришь, что есть ответы. И снова — тишина. Такая, в которой слышно, как сердце медленно отстукивает обратный отсчет. — Мне нужны имена, — повторил Леви. Его голос оставался ровным, но за ним чувствовалась усталость. Ни ярость, ни отчаяние — именно выжженная пустота, в которой эмоции уже не находят корней. Изабел проигнорировал просьбу Аккермана, направившись к кровати, он лег на спину, сцепив пальцы на животе. Несколько секунд смотрел в потолок, потом резко подался вперед. — Один, — сказал он наконец. — Двое, если считать Флока. Флок снимал. Он не знал, для чего. Я сказал, это для наблюдения. Стервятник, конечно, но глупый. А другой сделал все как надо. У него, кстати, талант. Я сам не поверил, что так может получиться правдоподобно. Безобидная технология, а как весело получилось, скажи же, Мастер… — Кто он и где его найти? — спросил Леви. — Хочешь заказать видео? Настолько понравилось? — съехидничал Изабел, приняв сидячую позу. — Изабел, — Леви подошел вплотную. Без лишнего шума, как всегда. И прежде чем тот успел пошевелиться, положил руки по обе стороны от него, упираясь в край койки. Охватил, как клеткой. Не касаясь — но и не оставляя шанса выскользнуть. Воздуха вдруг стало меньше. Пространства — тоже. И тогда Леви посмотрел. И этого было достаточно. Этот взгляд не кричал, не угрожал, не требовал — он уничтожал. Ни словами, ни движением — одним только присутствием. Будто мир вокруг Изабела сжался в ледяной хватке и перестал дышать. Секунда — и в этом взгляде открылась бездна. Без дна, без прощения. Чернота, в которой таился голод. Не человеческий — хищный. В нем не было эмоций — только бесконечная, выверенная тишина перед тем, как хищник вонзит зубы. Изабел дернулся — едва заметно, но этого хватило, и отклонился назад. Его язык прилип к небу, лицо побледнело. Он судорожно выдохнул, будто только сейчас вспомнил, как дышать. И все же не смог отвести глаз — взгляд Леви держал, как тиски. В этот миг он не увидел перед собой бывшего хозяина. Он увидел… нечто. Сущность между человеком и Смертью. — Хорошо, — выдавил он. — Я скажу. Только... не смотри так. Ты ведь сам не знаешь, что там у тебя внутри. Но я знаю. Я только что видел бездну — и бездна была в тебе. — Изабел занервничал. — Тот парень уже мертв. В тот же вечер. Нечаянно выпал из окна… — Изабел ухмыльнулся. — Я же не идиот. Не оставляю концов. Он не знал, кто ты. Не знал, зачем. В случае провала ему было приказано исчезнуть. Но я решил перестраховаться… Я все правильно сделал? — спросил Изабел, глядя на Аккермана, словно ожидая, что его за это похвалят. Леви кивнул, но не понятно чему. И снова — молчание. Ни осуждение, ни укор. Просто — принятие факта. — Эрен решит, — наконец сказал он и развернулся к двери. Изабел поднялся и рассмеялся — тихо, но с хрипотцой, как будто это был последний живой звук, оставшийся у него внутри. — Один зверек будет судить другого... Боги, какая ирония — бывший питомец решает, кому жить, а кому нет. Надеюсь, он приговорит меня к чему-то эффектному. Например — жить, только не здесь... Это было бы по-настоящему жестоко. — Изабел не сдержался, его ноги подогнулись, и он упал на оба колена, словно весь мир рухнул вокруг. Его Мастер не обращал на него внимание и возможно навсегда уходил. Он не хотел , чтобы его снова бросали. Только не так... — Ты не заслуживаешь его, Мастер! — выкрикнул он в конце со всей болью и горечью, что были внутри его израненной души. — Знаю… — ответил Леви, так и обернувшись. Дверь снова открылась — так же беззвучно, как и прежде. Он ушел. Ставить под сомнение слова Изабела относительно парня, который смонтировал видео, он не стал. Уж слишком точно тот описал детали — такие, что мог знать только участник. Леви умел отличать блеф от признания, особенно в устах психа, который врал почти по привычке. Но в этот раз — нет. Ни одна черта лица не дрогнула, ни один мускул не подыграл. Не было в этом нарочно раздутой театральности — только усталость и какая-то извращенная гордость. После ухода Аккермана Изабел долго сидел на полу посреди комнаты, глядя в пустоту, будто надеялся, что она ответит ему голосом. Не Леви,  а его собственным. Леви шел по коридору обратно, не ускоряя шаг. Молчание, которым дышала эта подземная структура, будто впитывалось в кости. На повороте, когда тусклый свет в стенах стал чуть теплее, Леви вдруг остановился. В груди что-то шевельнулось — ни боль, ни сожаление, даже не злость. Как будто щелкнула какая-то скрытая защелка в памяти. Простая фраза. Один голос. «…вини во всем меня. Это же я увел его у тебя, насколько я понимаю? Это я — тот на кого ты обижен? Это я —  тот, кто отнял у тебя ту жизнь, которой живу сейчас я! Это я — тот, кто превратил тебя в жалкого ревнующего подонка. Это я, а не он!» Эти слова Эрен бросил тогда, стоя между ним и Изабелом на складе. Когда казалось, что все пошло не так. Когда между жизнью и смертью стояло всего два тела — одно дрожало от ярости, другое — от боли. Эрен верил, что он отобрал у Изабела не просто шанс, а саму жизнь. Возможность быть рядом. Быть нужным. Быть спасенным. Быть любимым. Леви не ответил тогда. Не мог. Не хотел. А теперь в этих словах звучала новая, изломанная правда. …но Эрен ошибался. Он считал, что отобрал у Изабела шанс — считал себя виновным, началом конца. Но правда была совсем другой — жестче и, возможно, больнее. Потому что тогда выбирал он, Леви. И выбор был ни случайностью, ни ошибкой, не сбоем в системе. Он был осознанным, интуитивным, глубоким — как рубец, который остается навсегда. Эрен находился тогда в изолированной камере — без окон, с завязанными глазами и руками в стальных наручниках. Скованный, уязвимый, вырванный из привычной жизни осиротевшего ребенка, а он, Леви — перед ним с улыбкой хищника. Он мог слушать, как тот ругается, выворачивается, бросается в ответ на каждое холодное, выверенное слово. Его голос не дрожал. Он не умолял. Он не ломался. Наоборот — он ярился. Как звереныш, которого загнали, но не приручили. И в этом — в этом зле, в этой необузданной силе, в этом упрямом дыхании сквозь ярость — Леви почувствовал отклик. Глухой, инстинктивный, такой, от которого горло сжимается, потому что он узнал в этом себя. Того же дикого, неукрощенного, того, кого тоже когда-то пытались подчинить — но не смогли. Вот он. Не смирившийся. Не потерянный. Не один из них. И тогда все стало ясно. Там, где другие видели испорченного юнца, Леви увидел огонь. Увидел ту самую искру, которая могла — если ее не задушить — прожечь весь мир. И он сделал выбор. Не потому, что Эрен был жертвой, а потому что он был живой до конца, до последнего слова, до последнего вдоха — его. Изабел не проиграл Эрену, подумал Леви. Просто они совершенно разные. И все, что последовало потом, было ценой за тот выбор. Леви снова тронулся с места. В этот раз шаг стал быстрее. Резче. Изабел остался позади — как часть прошлого, в которое не хотелось возвращаться. Он практически бежал по коридорам, сквозь тишину, мимо охраны, мимо стен, пропитанных чужими голосами. Ему нужно было обратно, где еще оставалось хоть что-то настоящее. К единственному, что еще имело смысл. К тому, кто не отрекся, даже погруженный в безмолвие. К жизни. К Эрену.