Мезальянс

Сереже кусок в горло не лез. Хоть Вадим и заверил его, что с их крошкой-рыцарем все в порядке, просто утомился, он все равно помнил жар, терзавший Олега остаток ночи и все утро. Хозяин, староста деревни, нахваливал свои угодья, похвастал, что даже на приеме во дворце был два раза — удостоился сей чести за труд на благо королевства, и видел издалека королевскую семью за спинами благородных мужей. Сережа вяло кивал и обгладывал куриную ножку. Вино тоже пил неохотно. Заметил, что хозяйская дочка понесла в спальню горшочек и кружку чая и невольно заревновал: чтобы эта девица — и ухаживала за Олегом? Эта, несомненно, хорошенькая девица… Вадим, наверное, почувствовал его злость, потому что под столом незаметно положил ладонь ему на бедро и сжал. После бесконечного обеда Сережа прошел к Олегу, а Вадим отправился к карете — спица одного колеса надломилась и требовала ремонта. В комнате стояла духота, но Олег кутался и мерз. Присев на край постели, Сережа погладил его по голове. — Не спишь? — тихо спросил он. — Никак не получается заснуть, — ответил Олег. Обед стоял на столике нетронутым, только кружка с травяным настоем опустела. Сережа, приоткрыв окно, чтобы хоть немного проветрить комнату, вышел на кухню, выторговал компот из смородины и вернулся к Олегу. Он напоил его, держа кружку у рта, и Олег слабо улыбнулся: — Мне уже гораздо лучше. И небо чистое, дожди наконец прекратились… Сережа прикусил губу. Еще ранним утром, когда Вадим сел на порог кареты ненадолго отдохнуть, они договорились, что ехать лучше по ночам: тогда меньше риск, что их остановит стража при въезде в города. Но куда они теперь поедут, когда у Олега жар? Он, завернувшись в одеяло почти с головой, задремал. Перебирая пряди его волос, Сережа пытался подсчитать дни, сколько они уже в пути, но запутался. Сбитый режим и дорога давали о себе знать: он устал. Тряска в карете его утомляла, ноги ныли — распрямить их между лавками не получалось. Он и в роскошных королевских экипажах не любил проводить больше пары часов, а тут — целыми днями бесконечный путь. Он тихонько разделся и лег рядом с Олегом, обнял его со спины через одеяло. Почти такой же горячий, как Вадим. В дверь постучали и тут же открыли, не дождавшись разрешения. Дернувшись, Сережа торопливо сел, но все равно девица, наверное, заметила, что он обнимал Олега — в комнату вошла хозяйская дочка с косичками. Она, покраснев, неловко поклонилась — никогда, наверное, не приходилось раньше ей проделывать такое. — Ваша светлость, если что-то понадобится — позовите меня, — сказала она. Сперва Сережа хотел с возмущением прогнать ее — что за манеры, так запросто вламываться! Но передумал. — У юноши жар, — произнес он. — В деревне есть лекарь? — Нет никакого жара, — проворчал Олег и приспустил одеяло с лица. Девушка взглянула на него, перевела взгляд на Сережу и виновато ответила: — Был один, но уехал в город на заработки. Младшим хорошо калина помогает, когда болеют. Я принесу. И она скрылась за дверью. Вздохнув, Сережа прислонился к стене, подтянул к груди колени. Девица не обманула: вскоре появилась с кувшином, налила морс в кружку и оставила на столике. Но уходить не торопилась. Сережа, полуголый, лишь бедра прикрывший краем одеяла, ее, видимо, совсем не смущал. Уставившись на него, она спросила: — Ваша светлость… — Ну, допустим, моя, — буркнул Сережа. — В чем дело? Девушка, опешив, вновь собралась с мыслями: — Нам бы мельницу построить. Старую ударом молнии сожгло. — Стройте, — разрешил Сережа. — Король мог бы помочь, — робко сказала она. Сережа внимательно посмотрел на нее. Простушка на первый взгляд. А явно что-то недоговаривает. — А при чем здесь я? — снисходительно спросил он, уже догадываясь, что услышит. — Неужели корону забыл снять? — И он поднял руки, коснулся волос. — Ах да, не было на мне никогда короны… Дорогая, а твой уважаемый отец одобрит, что ты одна в комнате с двумя мужчинами? Сейчас и третий подойдет. На замужнюю ты не похожа. — Простите, я просто подумала… — А не надо думать, — фыркнул Сережа. Девушка покраснела. — Пишите королю письма. Только, говорят, он тот еще скряга. Сам я не в курсе, но слухи доходили… Девушка, опять пробормотав извинения, ушла, захлопнув дверь громче, чем следовало бы. Олег, повернувшись к Сереже лицом, сказал: — Любой узнает в тебе принца, даже если никогда не видел. — Глупости, — разозлился Сережа. — Я три года не был при дворе. А после этой дороги выгляжу хуже любого крестьянина. Они увидели, что у нас есть золото, вот и надумали, будто я с их любимым королем за ручку гуляю. У тебя больные глаза, — резко перевел он тему. Олег жалобно свел брови. Перебравшись через его ноги, Сережа взял со столика крошечное мутное зеркало и, держа его на вытянутой руке, вгляделся в свое отражение. При дворе он был другим. Кожа белее, глаза ярче, а волосы струились волнами, пахли цветами. Весь он загрубел, вытянулся, заострился кончик носа. И никогда не был похож на отца, ожесточенно подумал он, нет в нем ничего от холодного равнодушия короля, его расчетливости и нелюбви. Отец редко выговаривал ему за импульсивные выходки — но лишь потому, что почти никогда не бывал рядом, перекладывал заботы по воспитанию сына и дочерей на кормилиц, нанимал для них учителей — самых скучных и строгих, лишь однажды ошибся и доверил учить отпрысков пению весельчаку — жаль, что у Сережи совсем не оказалось ни голоса, ни слуха; но с учителем можно было хотя бы поговорить, послушать про развеселые труппы, путешествующие по всему миру, про дурман-траву, почитать с ним стихи… Стоит ли говорить, что учитель во дворце задержался ненадолго! И внешне отец был совсем другим: высоким, сухим, пальцы правой руки скрючены болью, волосы, придавленные весом короны, совсем не блестят, и в рыжих прядях серебрится седина. Только глаза все те же, что и десяток лет назад: яркие, пронзают, будто сапфировым клинком. — Красивый, — пробормотал Олег. Сережа, вздрогнув, опустил зеркало. Не смотрел в него уже, варился в злых мыслях, и забыл, что все еще держит его на вытянутой руке. К ним вернулся Вадим. Потрогал ладонью лоб Олега, велел ему выпить еще морса из калины, доложил Сереже, что карета теперь будет ехать лучше прежнего, и зевнул. Глядя, как Вадим укладывается к Олегу, притягивает его, спеленутого в одеяло, к себе и трется носом о его затылок, Сережа невольно пожалел их обоих. Переживал, как бы они не поубивали друг друга в путешествии, а в итоге сам стал им обузой. Решившись, он сказал: — Нам нужно меняться. Вадим, приподнявшись на локте, изогнул бровь. Сережа торопливо добавил: — В пути. Вести Персика по очереди. Рядом с ним шагать и держать его за поводья и я могу. Да и верхом я уже неплохо научился ездить… — Олег, ты слышал? — Вадим потряс Олега за плечо. — Принц предлагает помощь! Просто так! От чистого сердца! Небеса сейчас разверзнутся… — Ой, ну раз не надо — то справляйтесь сами, — надулся Сережа и стал швыряться в сумке в поиске одежды попроще. — Бросить нас решил? — поинтересовался Вадим, наблюдая за ним. — Не обижайся, солнышко, но и нас пойми: с твоей ловкостью мы и коня, и карету потеряем в ближайшем болоте… — В церковь пойду, попрошу богов дать тебе хоть немного ума, — огрызнулся Сережа и спокойнее добавил: — Хочу немного пройтись, а то все в карете да в карете… Вадим, если и не поверил ему, ничего не сказал и компанию навязывать не стал. Одевшись потеплее, Сережа спрятал волосы под шапкой с нелепым пером в качестве украшения. Вадим хохотнул: — Распушил перья. — Я тебя стукну, — озверел Сережа и шагнул к нему, потрясая кулаком. Олег тут же ожил: — Сперва тебе придется сразиться со мной. — Испугал. Тебя сейчас одной левой уложить можно… Сережа, разжав кулак, провел ладонью по щеке Олега, а потом, не удержавшись, дернул Вадима за короткую прядь волос. Тот довольно усмехнулся. Сережа, оставив их, ушел. В каждой деревне, знал он, обязательно есть церквушка, а в ней, в окружении богов, портрет монарха. Пора взглянуть отцу в глаза — пусть даже и в нарисованные. Среди запахов навоза, лошадей и сырой земли Сережа побрел по тропинке, оглядывая дома. Да, совсем не чистенькая и нарядная столица с ее дорожками, выложенными брусчаткой… Сережа немного скучал по ней, по ее надушенным людям, шуму кабаков днем и ночью, по лучшим стражникам королевства — всегда в парадной форме, как на подбор — высоким и плечистым. Но и в этой деревне к ним отнеслись по-доброму. Да, не за бесплатно, но горсть золотых с лихвой компенсировали уютной чистой комнатой и обедом, а вечером обещали истопить баню. Придется, видимо, остаться. Олег едва на ногах стоит. К церкви сходились все дороги лучами. Сережа остановился перед крохотной постройкой, поменьше некоторых изб, рассматривая мозаику, любовно выложенную над дверью. Немного кривовато, но зато гамма красивая, и камушки еще яркие… На картинке падала сияющая звезда, знаменующая избавление мира от злого колдовства, которое сжигало посевы, заставляло небеса плакать дождем и бить во флигели молниями. Выходит, почти и не соврала легенда… Сережа толкнул тонкую дверь и зашел в церковь. По углам тлели свечи, медленно тек воск, и пространство от пола до свода потолка заполнял сладковатый запах. Сережа присел на скамью у самого алтаря — простого высокого столика, за которым висели полукругом ростовые портреты. Боги взирали свысока, отворачивался Предатель, держался за лютню Пророк, рассыпала белые перья Защитница. Все они потускнели от старости. Сиял только король, которого написали поверх старого портрета двадцать пять лет назад — когда он взошел на престол. Король, еще молодой, слишком молодой для короны, опирался на эфес меча, стоял, расправив плечи, и смотрел словно бы на всех сразу, ни в одном уголке церквушки не спрятаться от его взгляда, от голубых бусинок, впивавшихся пристальным взором, словно он был живым. Он ведь почти мой ровесник тут, осознал Сережа. Взошел на престол в двадцать лет, в первый же год справился с дворцовым переворотом, который учинил его двоюродный брат, и остался править на долгие лета. Деревенские ходили в церковь каждый праздник, каждый выходной, смотрели на портреты, на самый яркий лик. Сережа вгляделся ему в глаза, скользнул взглядом по светлой коже, линии губ… И его словно из ведра окатило холодной водой. На него смотрело то же лицо, что еще совсем недавно — из зеркала. Не может он быть столь похожим на отца, не может… Он вжался в лавку, сцепил в замок замерзшие пальцы. Ощутил вдруг страх — как продолжать путь, если в любой деревне его узнают, а в городе — попытаются обезглавить Вадима? Нет, ерунда… деревенские и слова поперек не скажут сыну короля, а города можно обойти стороной. Просочиться через лаз в крепостной стене, обмануть стражников, дать им один золотой — говорят, это заставляет забыть обо всех приказах. У них нет выхода: придется дойти до причала далеких кораблей. Дурак, дракон, какой же ты дурак… И Сережа — ничуть не лучше, потому что сразу же намечтал себе райское место, где они втроем будут свободны от всех традиций и счастливы, а как достичь этого — ни на секунду не задумался. Скрипнула дверь церкви, кто-то вошел. Не оглядываясь, Сережа исподлобья посмотрел на отца и, низко склонив лицо, направился на выход. Олег спал. Пытаясь не издать ни звука, ни шороха, Сережа разделся до рубашки и исподнего, лег в ногах, обнял бедра Вадима. Тот, обнимая Олега со спины, будто укутал его своим телом. От него шло ровное тепло. В замке Сережа томился от жара — горели все очаги и свечи, стали потухать лишь под исход третьего года, когда Вадим злился и ссорился с ним; но все равно камни сохраняли призрак огня, и спать рядом с Вадимом было невозможно из-за жара его кожи. А теперь — будто едва тлеет… Сережа потерся щекой о его бедро. — Как погулял? — вполголоса спросил Вадим. — Так себе, — отозвался Сережа. Он помедлил, взвешивая каждое слово, и все же спросил: — Я видел, как ты дышал огнем… Не с первого раза получилось. С тобой все в порядке? — Я старый, бывают осечки, — фыркнул Вадим. Он приподнялся на локте, бережно провел ладонью по плечу Олега и посмотрел на Сережу: — Все со мной хорошо. Сережа сделал вид, что поверил. Он уже не хотел спать: сковала дурная усталость, от которой не закрываются сухие глаза. Олег несколько раз просыпался, чтобы допить морс, Вадим провожал его в нужник, а на улице темнело, и наконец стало так черно за окном, что Сережа не мог различить уже ни единого очертания предметов: ни низкой оградки, за которой днем лениво ходили овцы, ни силуэта колодца, ни кустарников, почти лишившихся листочков. К ним постучалась хозяйская дочка, но без приглашения на этот раз зайти не решилась; она позвала в баню — как раз натопили для дорогих гостей. — Не хочу, — пробормотал Олег. — Погреешься, — стал уговаривать его Сережа. — Просто посидишь в тепле. Жар с паром все хвори выгоняют. Олег, вздохнув, согласился. Под аромат березовых веников, вымоченных в тазах, он даже приободрился, подставил Вадиму спину, и тот легонько прошелся по его лопаткам и пояснице. С Сережей церемониться не стал и отхлестал как следует, и кожа, чистая, разгоряченная, горела. Окатившись прохладной водой, они сели в предбаннике — их ждал накрытый стол. Сережа потянулся к вину. Олег клевал носом. Завернувшись в полотенце, он сел на лавку с ногами, прижав колени к груди, и наблюдал, как Вадим режет мясо и разламывает хлеб. Сережа и сам не понял, как оказался у него на бедрах верхом. Целовал шею, терся кончиком носа об ухо и не мог перестать думать: неужели он остывает? Раньше он бы пылал после бани так, что ожоги оставил бы на коже. А теперь — теплый, чуть горячее Сережи… Олег, взбодрившийся к ночи, хоть глаза еще и краснели, потянулся к ним, уткнулся в плечо Вадима, и тот приобнял его. Втроем было естественно, легко, Вадима Сережа изучил так, что предугадывал все его движения, направлял его к Олегу, а потом сам ощущал его ладонь на затылке, толкавшую к обветрившим губам. Вернувшись в дом, они кое-как разместились на постели. А едва волосы Сережи высохли, собрались в путь — боялись упустить время и корабль. Хозяин просил остаться, дивился — куда они собрались в ночь. Звезды и полумесяц скрылись за тучами, даже Вадим плохо видел в такой темноте. Персик шел неохотно и медленно. Олег, как ни рвался им помочь и сесть в седло, остался в карете — Вадим с Сережей настояли в один голос. Тот, насупившись, завернулся в давешнее одеяло, украденное из таверны, и пристроился на лавке, кое-как скрючив длинные ноги. Гладя его по волосам, Сережа еще немного посидел с ним, а потом нашел в вещах купленную Вадимом будто вечность назад бутылку вина и откупорил ее. Путь стал веселее. Делая глоток, он протягивал бутылку Олегу, и тот тоже немного отпивал. Но что для него сулило веселье — для Сережи являлось сонной дозой; вскоре он спрыгнул из кареты на ходу и пошел рядом с Вадимом. Лениво перекидываясь пустыми словами о гостеприимстве деревенских, о подлых купцах и чересчур исполнительных стражниках, они добрели до очередного перепутья. Пошли узкой дорогой поодаль от городов. Постепенно стало светать, их сменил Олег, со всем жаром заверив, что чувствует себя отлично, морс из калины и баня сотворили чудо, а бутылка вина и вовсе зарядила его новыми силами… — Вина-а-а? — протянул Вадим. — А мне даже не предложили… — Извозчик должен быть трезвым, — развел руками Сережа. Устав, он забрался в карету и вытянул ноги. Вадим отдыхал рядом с ним. Так и потянулась следующая пара дней: перекусывали в дороге, выбирали безлюдные тропы, менялись, Сережа нервно чесался — казалось, что за двое суток он зарос грязью, в волосах завелись вши, кусали клопы… Вадим только посмеивался и предлагал выжечь всю заразу огнем. Олег держался стойко. Кажется, и впрямь выздоровел, только изредка выламывал пальцы и сидел на пороге кареты, спрятав лицо в ладонях. Погода им благоволила: дожди кончились, пронизывающий ветер почти не беспокоил. Это потому что мы в королевстве волн, объяснял Сережа, здесь самые мягкие зимы и щедрое солнце… На третью ночь он не выдержал и заныл. Он нуждался в отдыхе, в мягкой постели, в горячей воде. Расчесывая шею и норовя залезть под одежду, чтобы пошкрябать грудь, он строил планы: — В городе никто нас не заметит. Проберемся тихонько через ворота, сверкнем деньгами… Олег сверкнет, его никто не ищет и не узнает… и нормально выспимся, — канючил он, шагая рядом с Вадимом. — Да где ты город видишь, — попытался тот урезонить. — Вернемся к указательном столбу и свернем налево. Все равно надо брать левее, если к причалам хочешь пробраться… Вадим, страдальчески вздохнув, потянул Персика за поводья, заставляя развернуться. Тот едва перебирал копытами. — Вот, он тоже устал! — ухватился Сережа за еще один аргумент. — Мы совсем загнали бедное животное… — Ты сейчас про меня? — поинтересовался Вадим. — Ты не животное, ты зверюга… Сережа даже не успел закрыть рот — а уже услышал тонкий свист, и сразу же после него — глухой вскрик Вадима. Он стремительно обернулся, но в полной тьме разглядел лишь силуэты деревьев по обе стороны от тропы. Зато шорох он ясно различил. Шорох упавших листьев, треск ветвей. — В карету! — рявкнул Вадим. И только тогда Сережа перевел взгляд на него. Вадим, держась за плечо, скалился. Глаза его едва горели. Из груди, пониже ключицы, торчало древко и оперение стрелы. Не слишком веря в то, что видит, Сережа медленно потянулся к оперению, словно оно ему лишь померещилось, и нужно было проверить его на ощупь, убедиться, что все — лишь дурной сон… Но пальцы его наткнулись на кровь, на горячую кровь, пропитавшую в один миг одежду. — Ну же! — зарычал Вадим, толкая его в плечо, а вместе с его словами раздался и топот шагов, и тогда уже Сережа различил несколько темных фигур, мимо просвистела стрела, и если бы Вадим не дернул его в сторону, то она попала бы цель, а так — лишь оцарапала щеку… Страха не было. Пока — не было. Лишь удивление: да откуда они взялись и как посмели? Он забрался в карету почти спокойно, почти неторопливо и потряс Олега за плечо. — Вставай, — сказал он. — Вадиму нужна помощь. И подал Олегу меч. Тот сориентировался мгновенно: сбросил сонливость, схватил ножны и выскочил из кареты, захлопнул дверь. Сережа приник к окну. В слабом свете растущего месяца он различил несколько фигур — Вадима, возвышающегося над всеми; людей в темном; Олега, почему-то никак не замахивающегося мечом. И лишь тогда сердце Сережи заколотилось, забило в клетку ребер так, что стало больно. Вадим почти не шевелил левой рукой, уворачивался от ударов коротких мечей, его теснили к карете. Персик, испуганно заржав, сделал несколько шагов, но Олег прикрикнул на него, и тот замер. Он же сейчас галопом пустится от страха, осознал Сережа и быстро выскользнул из кареты ближе к темной кромке леса. Воздух наполнился короткими шумными вдохами, металл лязгнул о металл, Вадим зарычал — и в голосе его была злость пополам с болью. Сережа торопливо прошел к Персику, стал дрожащими руками снимать с его шеи сбрую, ремни… Рука, испачканная в крови Вадима, соскальзывала. Да почему же он просто не дохнет огнем на этих разбойников или кем они себя считают… Почему он медлит, хотя может покончить со всем в один миг? И почему крови так много… Ну же, Персик, хватит дергаться, сил тебя удерживать от стремительного бега нет… Наконец он расстегнул последний ремень. Словно лишь этого и дожидаясь, Персик всхрапнул в последний раз и помчался от драки прочь. Сережа привалился плечом к карете. У него не было оружия. У него не было ничего, и он только что лишил их возможности удрать — подумал об этом лишь теперь! Он прижал пальцы к вискам, словно мог нажатием сконцентрировать мысли. Олег со стоном взмахнул мечом, будто тот стал неприподъемным, весь воздух словно бы всколыхнулся — и Вадим, заорав, наконец выдохнул пламя. Раздались крики, кто-то высоко завизжал… Меч, сверкая, пожирал пламя, ночь стала днем, и Сережа за мельканием стали и огня различил и лица, спрятанные наполовину под черными шарфами, и отлетевшую от четкого удара лезвием голову, и обугленную руку, лежавшую поодаль, и кровь. Кровь на груди Вадима, кровь на его ладонях, его кровь, которая все никак не кончалась.