don't protect.

      В доме Абракаса Малфоя всё происходило будто по заведённому ритуалу: вечера Вальпургиевых рыцарей, тяжёлый запах камня и магии, ровный свет, отражавшийся от стен, и стук шагов по гладкому полу. Зал был просторный, но воздух в нём всегда казался чуть тесным оттого, что в нём собирались слишком сильные, слишком амбициозные люди.       Между ними установилась тягучая, плотная тишина, в которой не осталось привычной лёгкости общения; они продолжали пересекаться и обмениваться короткими фразами, но всё происходящее теперь требовало осторожности и внутреннего контроля. Том по-прежнему держался рядом с Лесли, и в её осанке чувствовалось торжество — показное, горькое, будто победа, в которую она сама не до конца верила.       Когда Гарри вошёл вместе с остальными, взгляд Тома всё равно сразу нашёл его. Том стоял у дальней стены, говорил с Лесли, но на мгновение его глаза задержались на Гарри дольше, чем следовало бы. Его взгляд задержался на Гарри ровно настолько, чтобы зафиксировать его присутствие, но затем остался таким же спокойным и закрытым, как и прежде. Гарри чуть кивнул в ответ, принимая игру в равнодушие. Между ними существовало молчаливое согласие, которое не нуждалось в словах и всё равно удерживало их в странной, трудно объяснимой близости.       Гарри встал чуть в стороне почти автоматически, выбирая место, откуда удобно было бы вмешаться, если потребуется, и заметил как его присутствие постепенно изменило атмосферу зала: разговоры стихли, движения стали собраннее, а внимание сместилось к нему. Гарри приходил не каждый раз, но каждый раз так или иначе менял привычный ритм: то учил кого-то заклинаниям, то знакомился с кем-то из самых приближенных к Тому, то даже вступал в дуэли.       Он обвёл зал взглядом, отмечая знакомые лица почти автоматически, и уже прикидывал, к кому подойти, хотя сам не до конца понимал, зачем вообще сегодня куда-то двигаться, и только тогда услышал громкие голоса. Сначала разговор звучал спокойно, но напряжение в нём нарастало с каждой фразой — спор между Абракасом и Друэллой быстро вышел на острый уровень. Он был резким, жестикулирующим, она же оставалась холодной, уверенной, полной упрямой логики.       — Ты можешь забить голову хоть всей библиотекой, Друэлла, но в дуэли это не спасает, если ты не умеешь ловить момент, — выкрикнул Малфой, и в голосе его была едкая уверенность. Друэлла же смотрела на него с почти холодным высокомерием, хотя глаза её горели азартом.       — «Ловить момент»? — она чуть усмехнулась. — Это удобно говорить, когда тебе нечем оперировать, кроме импровизации. Знание и даёт этот момент, Малфой. Без него ты просто красиво ошибаешься.       Абракас хотел было что-то ответить, но его опередил Гарри, он шагнул ближе, словно случайно оказавшись между ними, но в его голосе слышалось слишком много спокойной уверенности, чтобы это выглядело случайностью.       — А я бы сказал, что в этом Абракас прав, — произнёс он, позволяя словам течь медленно, чтобы их услышали все. — Знание — это фундамент. Но победа приходит к тому, кто умеет использовать момент, кто видит, когда ударить. Книга не спасёт тебя, если ты не сумеешь вырвать из неё нужное именно тогда, когда это решает всё.       Зал резко стих, и все взгляды разом сместились к ним. Друэлла прищурилась, её губы дрогнули, будто от вызова.       — Тогда посмотрим, насколько ты сам в это веришь, — сказала она ровно, скрестив руки на груди.       Гарри усмехнулся и принял вызов спокойно — сила ощущалась легче, чем раньше, и это было даже немного раздражающе приятно.       — Почему бы и нет, — произнёс он, чуть насмешливо, но уверенно, и поднял палочку, — тогда можешь использовать любые заклинания, даже темные, но без запрещенных, а я же… — он задумался, а затем выдал, — буду использовать только базовые заклинания.       Как только правила были озвучены и Том с кем-то из студентов выставил большой щит на комнату, они сразу перешли к бою. Друэлла атаковала первой — быстро, точно, без лишних движений. Она, вопреки ожиданиям Гарри, не тратила силы на эффектные вспышки: каждое её заклинание было проверенным оружием, рассчитанным на то, чтобы сначала проверить его защиту, а затем сломать её. Он сразу поймал её стиль и понял, что она не будет ошибаться по глупости — только если её заставят. Она была опытной и уверенной в себе, с привычкой вести бой до победы.       Первый её удар был резким, быстрым, она обрушила на него редкое заклинание, сплетённое из огня и воздуха, и потолок вспыхнул белым светом. Гарри выставил щит, сдержал заклинание, но сила отозвалась в руках тяжестью, отбросила на полшага назад. Она не дала ему времени, тьма рванулась из её палочки, вязкая, давящая, будто сама ночь падала на плечи. Он же ударил в ответ простым Конфундусом, разорвал её чары и тут же наложил Инкарцеро, но верёвки вспыхнули и исчезли, даже не успев сомкнуться.       Она шла в атаку, не оставляя воздуха, заставляя его отступать. Камень плавился рядом с его ногами, воздух был густ от заклятий, и каждое новое — сложнее, искуснее предыдущего. Гарри чувствовал, что она показывает коллекцию, будто бросает на него всё, чему училась, всё, что знала. И это постепенно начинало играть против неё.       Через пару минут он втянулся в её темп и уже больше реагировал, чем думал, ловя её движения прямо в процессе. Акцио — сорвал обломок со стены, Левиоса — подбросил в воздух, Депульсо— бросил в неё. Она отбила камень, но на долю секунды проморгала последующий Коньюнктивитус и пошатнулась, теряя фокус.              Друэлла, ослеплённая на миг, в ярости ударила тёмным заклятием, и мир перед его глазами провалился во мрак, заставляя его усомниться в своих силах. Секунда — и он почти потерял равновесие, пальцы сжали палочку крепче, а мозг усиленно начал искать решение. Акцио! — какой-то предмет сорвался к нему, вспышка заклинания справа, что пришлась на его щит, подсказала где именно девушка. Депульсо! — короткий толчок, и он услышал её резкий вдох, удар по камню. Щит рассеялся сам собой, и тьма исчезла, будто он прорвал чужую ткань. Гарри сделал шаг вперёд, цепляя каждое движение к следующему: простые чары, связанные как узлы на верёвке, не давали ей передышки.       Теперь он не боялся: её атаки были сильными, выверенными, но каждое новое движение больше тянуло силы из неё самой, да и она слишком много времени тратила на то, чтобы решить какое более сложное заклинание использовать сейчас. Гарри двигался быстрее, чем думал: Левиоса превращалась в Депульсо, Акцио тянуло то, что можно было использовать как оружие, и каждое заклятие ложилось не отдельно, а в рисунок. Простые, но неустанные, они выбивали её из темпа.       Они оба дышали тяжело, в зале пахло гарью и озоном, но было даже весело, ведь Друэлла не сдалась — её палочка вспыхнула пламенем, она выстроила дугу из огня, и рев прокатился, словно ожил зверь. Гарри встретил его щитом, воздух раскалился, волосы прилипли к вискам. «Сейчас», — подумал он, и вложил всё в одно движение: Экспеллиармус.       Её проклятие вспыхнуло, хлынуло вперёд, и в тот же миг ударил его разоружающий — не такой сложный, не такой красивый, но точный. Искры взорвались в воздухе, вспышка ослепила зал, и палочка Друэллы со звоном упала на пол.       Она замерла, глаза наполнились яростью и чем-то большим — ощущением того самого мгновения, когда приходится признать чужое превосходство.       Гарри стоял прямо, тяжело втягивая воздух, и в этой усталой собранности на его губах появилась короткая, почти неосознанная улыбка, он чуть развёл руки, кивнул ей, будто отдавая должное, и сказал спокойно:       — На сегодня достаточно.       Зал ожил мгновенно, будто с него сорвали заклятье тишины: возгласы, приглушённый смех, шёпоты, в которых смешивались удивление и азарт, — всё перемешалось в единый гул, и Гарри почти физически чувствовал, как напряжение, копившееся всё это время, наконец-то прорвалось наружу. Его победа не стала унижением для Друэллы, она оставалась одной из сильнейших, но его победа стала событием, чем-то, что меняло правила игры и все это понимали. Даже стены дома Малфоя, казалось, откликнулись — прохладным дрожащим эхом, в котором витала память о старых дуэлях и старых словах.       Друэлла подняла палочку с пола, она держалась прямо, с достоинством, и не позволила себе показать слабость, даже сейчас. Её глаза были темны, серьёзны, но уже без холодного превосходства — скорее с уважением.       — В твоих словах было зерно истины, — произнесла она ровно, но голос её звучал так, будто каждый в зале должен был услышать эти слова. — Быть находчивым значит не меньше, чем быть знающим. Спасибо за дуэль.       Гарри ответил лёгким кивком, в его взгляде не было торжества — только спокойная улыбка, будто они оба сыграли в игру, которая стоила того. Но, отступив на шаг, он вдруг обернулся к Тому, понимая, что хочет продолжить. Казалось, что азарт тек по его венам вместо крови и хотелось выплеснуть его как можно скорее.       Он сделал нарочито шутливый жест, развернул руки в стороны, будто предлагая себя на обозрение, и изящно поклонился, — слишком низко для искренности, слишком легко для того, чтобы это было только игрой. В зале стих разговор, напряжение накрыло всех разом, и стало ясно: эта дуэль была лишь прелюдией к тому, что должно было случиться дальше.       — Может быть, теперь твоя очередь? — сказал Гарри, голос звучал насмешливо-лёгко, но за этой лёгкостью слышался вызов, слишком явный, чтобы его можно было проигнорировать.       Том не сразу сдвинулся с места, словно удерживал себя на границе решения, где любое движение уже означало бы выбор, к которому он мысленно ещё не позволил себе окончательно склониться. Гарри видел это: лёгкое напряжение плеч, слишком спокойное дыхание, которое никогда не бывало спокойным, когда Том делал выбор, взгляд, который уже выбирает куда нацелить первое заклинание и особое ощущение опасности: дуэли с Томом с каждым разом становились только интереснее. Их взгляды встретились, и в этот миг зал перестал существовать — было только это притяжение, слишком острое, слишком узнаваемое, чтобы его можно было назвать игрой.       Все смотрели на них, никто не решался вмешаться, потому что всем было ясно: если они сойдутся, это будет не тренировка, не показательное выступление, это будет то, что вырвет наружу всё, что копилось в их молчании последние недели.       Том чуть качнул головой, будто сам себе, и Гарри понял окончательно — он согласен. Вот-вот сорвётся, выйдет навстречу. И именно в эту трещину ворвался голос Лесли.       — Если Гарри так жаждет продолжения, я готова сразиться. Разве битва с Томом не награда? Победа в одной дуэли это пустяк, согласитесь.       Слова упали резко, почти жестоко, и воздух дрогнул, будто стекло, в которое бросили камень. Том моргнул, не сразу, а так, будто возвращался откуда-то очень далёкого. Его глаза всё ещё держали Гарри, но в них промелькнула тень — не отказ, нет, скорее сдерживание, укрощение того пламени, что едва не вырвалось наружу.       Гарри стоял напротив, руки всё ещё чуть разведены после насмешливого поклона, и улыбка на его губах стала тоньше, опаснее. Он видел, как Лесли стала стеной между ними, и это само по себе было вызовом. Но куда сильнее было то, что Том почти согласился — и Гарри это почувствовал.       И зал, полный последователей Тома уловил ту же секунду, они ждали удара молнии, а получили гром — и оттого напряжение стало только гуще.       Том не стал делать и шага вперёд, хотя в зале уже повисло напряжение ожидания. Он лишь слегка приподнял подбородок, возвращая себе привычную маску власти, и негромко произнёс, почти как приговор:       — Приступайте.       Лесли вышла в центр зала без колебаний, словно именно её и ждали. Всё было разыграно идеально: Том сохранил величие, Лесли — преданность. Для всех вокруг это выглядело как естественный порядок вещей: зачем ему тратить силы, когда за него готовы сделать всё другие?       Но Гарри заметил то, что ускользнуло от остальных: Том всё это время смотрел не на Лесли, а на него — слишком пристально, слишком сосредоточенно, потому что только Гарри был важен в этой сцене. И Гарри не отвёл глаз, позволив себе дерзкую улыбку, короткую и уверенную.       Для остальных — Том просто избежал ненужной дуэли, но для Гарри — он отступил, и не потому что считал её пустой, а потому что не решился подойти ближе. С той ночи Том держал расстояние, и даже сейчас, когда вызов прозвучал слишком явно, он выбрал защиту, выбрал выдерживать расстояние.       Гарри не удивился, но отметил это про себя: в этом жесте, в этой отстранённости было больше признания поражения, чем в любом проигранном заклинании. И только он один знал, что сейчас между ними произошло.       Гарри вернулся в центр круга так же легко, как вошёл бы в собственную тень. Взгляды Рыцарей вновь переместились на него, на Лесли, но он не чувствовал ни страха, ни давления. Напротив — в нём была лёгкая насмешливая энергия, то самое настроение, когда мир вокруг кажется слишком серьёзным, а ты готов нарушить его правила одной фразой. Он наклонил голову, и в глазах блеснуло дерзкое, тёплое — словно он обращался не только к Лесли, а ко всем сразу: — Как я могу отказать тебе в этой битве? Ты ведь так хотела сразиться со мной.       Зал слегка дрогнул, кто-то даже позволил себе короткий смешок, не уловив подлинного смысла, но Лесли замерла — только она поняла, куда били эти слова. На мгновение в её глазах мелькнула тень, слишком живая, чтобы её можно было спрятать. Гарри уловил это и больше ничего не добавил: игра сделана.       Она подняла палочку первой — и воздух натянулся, словно струна. Не было лишних жестов, никаких слов. Сразу — удар. Яркий, отточенный, не пробный, а полный силы. Лесли не собиралась тратить время на разогрев: её магия взвилась пламенем, рванулась вперёд, будто хотела сразу прижать Гарри к стене, сломить его дерзость.       Гарри парировал легко, чуть ли не играючи, простым «Протего», но уже в следующую секунду скользнул в сторону, и его движение выглядело скорее танцем, чем защитой. Он отвечал «Экспеллиармус» — быстро, резким броском, как будто проверял, насколько она готова к его скорости. Она была готова: щит вспыхнул, отражая его удар.       Он усмехнулся. Она же — не дрогнула.       Дальше пошёл настоящий обмен заклинаниями. Лесли использовала сложные конструкции — заклятия, в которых сплетались огонь и металл, свет и тьма. Она будто вытаскивала из памяти всё, чему её учили, и каждое движение было демонстрацией школы, традиции, силы. В её руках магия звучала как музыка: изысканная, тяжёлая, густая.       Гарри же отвечал иначе. Для начала простые чары — Вингардиум Левиоса, Акцио, Депульсо — проверить её стиль, узнать слабые места, подловить там, где она не ожидает и при этом не тратить магических сил. Каждое его движение было связано с предыдущим и подстраивалось под текущее состояние боя, как учили его самого, как он учил Тома и Абракаса этим летом. Сначала он подбросил её заклинание вверх, Аларте Аскендаре, и тут же сбил вниз Депульсо. Потом притянул к себе обломки мебели Акцио, и одним движением метнул их обратно, разрезав Секо Триа, так, что они превратились в дождь острых осколков.       Его магия выглядела грубо, но работала точно и быстро менялась вместе с ситуацией. Он не играл по правилам, и это сбивало ритм, который Лесли хотела себе построить.       Зал шумел: одни ахали, другие переглядывались, каждый понимал — это уже не дружеская разминка, а поединок, в котором оба боролись за что-то большее, чем победа.       Лесли атаковала с холодным упорством, её движения становились всё быстрее, магия всё яростнее, она метнула в Гарри что-то, похожее на острые ленты света, но он, не моргнув, вскинул палочку: Конфундо. И ленты дрогнули, пошли в сторону, ударили по каменному полу, оставив глубокие трещины.       Его почти пробило на смех, но он вовремя поймал себя и ушёл в движение, а она тем временем напряглась так сильно, что даже в пылу дуэли это было заметно.       И пошла вперёд, без остановки. Её лицо оставалось красивым и собранным, но в глазах горела злость, такая, что воздух в зале сделался плотным. Гарри вдруг понял, что для неё это не только дуэль, она билась не за себя — она билась за Тома, за то, что он принадлежал не ей, и никогда не будет.       Мысли обожгли, но он отмахнулся и сам ударил. Простая связка: Левиоса — и её физический щит пошёл вверх, отрываясь от пола, Инкарцеро — верёвки потянулись к её ногам, Депульсо — и всё рухнуло на неё сверху. Но Лесли разорвала путы раньше, чем они коснулись кожи. Щит вернулся, обрушился в сторону Гарри, и он едва успел закрыться.       Он шагнул вбок, чувствуя, как сердце колотится быстрее, но не от страха — от азарта. В зале было тихо, только вспышки и удары заклинаний рвали воздух, а всё остальное исчезло: Рыцари, стены, даже Том. Был только бой, и в нём — Лесли, упрямая, жестокая, и до невозможности живая.       Он использовал Экспульсо, и волна воздуха разнесла по залу облако пыли, ослепляя. Она ответила чем-то резким, похожим на Коньюнктивитус, и на секунду его зрение помутнело. Он отшатнулся, зажмурился, но тут же поднял палочку.       — Протего, — щит дрогнул, выдержал, и в ту же секунду он, почти наугад, ударил Акцио — попытался притянуть её палочку на себя, но Лесли удержала, пальцы сжали рукоять так, что побелели костяшки.       Они оба дышали тяжело, словно каждый вдох был частью заклинания.       Она не останавливалась, снова и снова шли удары — длинные, тяжёлые, хлесткие. Он отвечал быстро, дерзко, простыми чарами, но так, что они складывались в узор, который никто, кроме него, не мог бы удержать.       Мысль о «просто повеселиться» исчезла сама собой, бой уже не давал такой возможности.       Пот на висках, горячий воздух, вспышки заклинаний, запах озона — всё смешалось в единую ткань дуэли. Он двигался быстрее, чем успевал осознавать решения, и это ощущалось привычнее, чем должно было бы. Палочка летала в руке, заклинания срывались с губ почти автоматически: Экспеллиармус — удар в лоб, Коллошу — и её ноги на миг прилипли к полу, Секо — острый порыв воздуха, заставивший её пригнуться, но она тут же ответила, сжигая путы тёмным пламенем.       Мир качнулся, и на секунду он ощутил, что они оба уже на пределе. Каждый шаг, каждый взмах палочки был сделан на грани. Он видел её глаза — горящие, полные злости и решимости, и понимал, что она не остановится.       И он — тоже.       Это была уже не игра, это была схватка, в которой они оба проверяли друг друга до конца.       Кульминация дуэли вышла не постепенной, а словно кто-то взорвал заклинание прямо над его ухом. Гарри понял это в тот миг, когда почувствовал: его дыхание уже сбилось, движения стали тяжелее, но в них прибавилось сосредоточенности. Он перестал улыбаться. Перестал играть. Магия в нём больше не была быстрой и дерзкой — она стала точной, хищной, каждое движение его палочки будто вычерчивало невидимую схему, которую мог видеть только он.       Лесли всё ещё била со злостью, она не щадила себя, не оставляла пространства для слабости. Её заклятия были сложными, изощрёнными, так, что иной бы уже давно не выдержал. Они вспыхивали, разрастались огнём, осыпались осколками, заставляли воздух дрожать, и каждый удар был нацелен в то, чтобы доказать всем: она равна Гарри, а значит — равна Тому. Но Гарри вдруг понял, что это не его бой, не его цель. В каждом её движении была не жажда победы, а жажда доказательства. Она билась не с ним, она билась с собственным поражением перед Томом.       И это стало её слабостью.       Гарри видел её глаза — в них был огонь, но в них же — отчаяние. Она сражалась с ним, но тенью смотрела на Тома. Хотела, чтобы он увидел её силу, чтобы она стала той, кто способен заменить его. Но Том не смотрел на неё, он смотрел только на Гарри, как смотрел всегда, когда он был в комнате.       Гарри заметил это и сразу перестроил свою тактику.       Он сделал шаг вперёд, и в его движении было меньше дерзости, больше холодной решимости. Он поднял палочку, но прежде чем ударить, позволил словам сорваться с губ, тихо, но так, чтобы услышала только она, а остальные лишь уловили игру.       — Забавно, Лесли, — Гарри чуть усмехнулся, отражая её удар, — ты сражаешься так, будто исход ещё можно изменить.       Слова ударили сильнее любого заклятия. На долю секунды её движения замедлились. Лесли дрогнула — не телом, взглядом. Он уловил, как в ней на мгновение что-то болезненно сжалось и как это почти незаметное внутреннее движение выбило её из равновесия, потому что удар пришёлся не по гордости, которую она умела защищать, а по куда более тонкому и незащищённому месту, где человек уже перестаёт владеть собой.       Гарри не дал ей времени и в ту же секунду, когда она моргнула, когда её щит на миг качнулся, он ударил. Не сложным, не редким заклинанием — он связал в одно движение всё, чему учился, всё, что уже стало частью его тела. Вингардиум Левиоса — и её ноги пошли вверх, Депульсо — и сила толкнула её в сторону, Экспеллиармус — выбивая палочку из пальцев, прежде чем она успела вернуть равновесие.       Заклинания слились в единый поток, и это был не бой, а приговор.       Лесли отлетела назад, не ударяясь до крови, не ломаясь — просто сброшенная с пьедестала. Её палочка со стуком покатилась по полу, а сама она упала на колени, глухо выдохнув. В зале повисла тишина, плотная, как туман.       Гарри стоял в центре круга, держа палочку низко, не добивая, не торжествуя. Его лицо было спокойным, но в этой спокойности было что-то пугающее. Он стоял спокойно, принимая результат как естественное завершение боя, он просто ждал, когда она поднимется и признает то, что все уже видели.       А в воздухе звенело напряжение, никто даже не шелохнулся. Рыцари, привыкшие к силе и амбициям, впервые ощутили, что рядом с ними стоит не парень, случайно оказавшийся в их кругу, а кто-то, кто умел взять самое простое и превратить это в оружие сильнее любого сложного заклятия. Кто-то, кто одним движением мог лишить почвы под ногами. И именно дуэль с Лесли, а не с Друэллой заставила каждого задуматься о том, какую роль играет Гарри сейчас и какую роль сыграет в их общем деле.       Лесли подняла глаза и в них было всё: злость, унижение, боль, но под всем этим — понимание. И именно его она не могла простить, она знала, что проиграла не дуэль, а проиграла то, чего хотела сильнее всего.       А Гарри… он смотрел на неё без жалости и без злорадства, просто с усталой, тихой уверенностью в том, что это было неизбежно.       Зал взорвался аплодисментами и возгласами лишь после того, как кто-то первый несмело зааплодировал. Гарри стоял посреди этого гулкого восторга так, словно ничего не случилось: ровное дыхание, спокойный взгляд, лёгкая улыбка на губах. Лесли поднялась на ноги, чуть запоздало стряхнула с мантии пыль, и лишь Гарри заметил то, что не замечали другие: в уголках её глаз блеск, слишком острый, чтобы быть потом.       Том подошёл ближе, коротко, почти небрежно поздравил победителя, как король поздравляет рыцаря, выигравшего турнир. В его словах не было ни зависти, ни радости — лишь тонкая тень признания, слишком осторожная, чтобы её услышал кто-то кроме Гарри.       — Простите, — тихо и слишком вежливо произнёс Гарри, перехватывая внимание. Его голос звучал так, будто это простая вежливость, и только Том уловил в нём намерение. — Украду вашу леди на минуту. Нам есть что обсудить о ходе дуэли.       Том не возразил, лишь чуть приподнял бровь, и это молчаливое согласие было одновременно жестом доверия и жестом равнодушия. Лесли, всё ещё слишком собранная, чтобы позволить себе слабость, кивнула и пошла за Гарри.       Они вышли в сад, и воздух сменился, здесь всё было так же, как тогда, в день рождения Тома: влажная свежесть травы, строгие линии живых изгородей, тени статуй, отливающих серым мрамором. Сад жил своей отдельной жизнью, как будто помнил каждое слово, сказанное под его кронами. Гарри не спешил, он вёл её вглубь, туда, где чужие взгляды уже не достанут. Не доставая палочки он едва заметным движением начертил в воздухе формулу — чары тишины накрыли их, как стеклянный купол.       — Вот и всё, — сказал он ровно, останавливаясь. — Теперь нас никто не услышит.       Его слова звучали слишком спокойно, и от этого напряжение лишь усиливалось: Лесли знала, что это не разговор о дуэли.       Она резко обернулась к Гарри — так, будто хотела что-то сказать, но взгляд её дрогнул, и слова растворились в горле. Она вновь отвернулась, шагнула в сторону клумбы, потом снова остановилась, сжала пальцы, будто не знала, что делать с руками.       — Мне не о чем с тобой говорить, — произнесла она наконец. Голос был ровным, но слишком уж ровным, таким, за которым слышится сдержанное напряжение. — Совсем не о чем.       Гарри не ответил сразу, он только всмотрелся в её профиль, в чуть дрожащую линию губ, в то, как она дышит — быстро, будто старается удержать что-то внутри.       — Может быть, — спокойно сказал он, — но ты сейчас говоришь не всё, что на самом деле хочешь сказать.       — Ты ничего не видишь, — резко оборвала она, даже не взглянув на него. — Ты зря думаешь, что понимаешь всё лучше всех.       Он чуть улыбнулся краем губ, но улыбка эта была не насмешкой, а каким-то тихим признанием её правоты. Он шагнул ближе, не касаясь её, но так, чтобы слова звучали мягче.       — Лесли, — он произнёс её имя так, будто хотел поймать её внимание одним только звуком, — ты злишься.       — Конечно, злюсь! — почти выкрикнула она, и голос её дрогнул, словно оборвался на полуслове. — Имею право, да? Я злюсь, потому что ты… ты… — она запнулась, резко отвернулась, уткнувшись взглядом в темноту сада.       Гарри молчал. Он позволил этой паузе продлиться, и именно в тишине стало ясно: её злость — это лишь верхний слой, под которым копится что-то другое, тяжёлое, готовое прорваться.       — Ты хотел поговорить о дуэли? — снова заговорила она, но теперь торопливо, почти сбивчиво, будто хваталась за первое, что могло отвлечь. — О том, что я проиграла? Поздравляю, Гарри, ты победитель. Ты всегда им будешь. Доволен?       — Нет, — тихо сказал он, и это «нет» прозвучало слишком просто, чтобы можно было с ним спорить. — Не об этом разговор.       — Тогда о чём? — её голос сорвался на резкость, почти на истерику. — О том, что ты отнял у меня всё? Что ты… забрал то, что… — дыхание её стало прерывистым.       Гарри сделал шаг ближе, но не дотронулся. Он смотрел на то, как её плечи дрожат от напряжения, как она борется с собой, не желая показать слабость.       — Лесли, — снова произнёс он спокойно, — тебе тяжело. И ты хочешь сделать вид, что всё в порядке, но так не будет легче.       — Замолчи! — выкрикнула она, слишком резко, чтобы это было обращено к нему. Это было обращено к себе, к тем словам, которые рвались наружу. — Замолчи, Гарри, ты ничего не понимаешь, ты…       Она прикусила губу, до крови, и зажмурилась. Слёзы уже блестели на ресницах, но она пыталась сделать вид, что их нет.       Гарри всё ещё стоял спокойно, будто ждал именно этого. Он не торопился её утешить, не пытался касаться, не говорил пустых фраз, он просто смотрел даже не зная зачем на самом деле начал этот разговор. Её руки дрогнули, словно она хотела что-то бросить в него, ударить, выместить злость хоть как-то, но силы уже уходили вместе с дыханием. Она резко выдохнула и закрыла лицо ладонями.       — Я ненавижу тебя, — прошептала она сквозь пальцы, голос её был тихим, почти беззвучным, и в нём не было ненависти. Там была усталость, отчаяние, бессилие, — я ненавижу, потому что ты стоишь там, где должна быть я. Потому что он смотрит на тебя так… как никогда не смотрел на меня.       Гарри вслушивался в каждое её слово, и в его взгляде не было торжества. Лишь понимание.       — Скажи это, — сказал он тише, — не держи в себе.       Она всхлипнула — резким, неуместным звуком, который прорвал тишину сада. И в этот момент все её слова, вся сдержанность вдруг начали рушиться, как хрупкая оболочка, и истерика, которую Гарри ждал, наконец накатила, заставив её говорить громче, быстрее, выливать то, что она скрывала месяцами.       — Ты даже не понимаешь, как это выглядит! — сорвалась Лесли, отдёрнув руки от лица. Слёзы катились по щекам, но она будто нарочно не стирала их — словно хотела, чтобы Гарри видел каждую. — Ты появился ниоткуда и всё забрал. Всё, к чему я шла годами.       Гарри сжал челюсть, но не перебил.       — Я ничего у тебя не забирал, — тихо сказал он.       — Забрал! — выкрикнула она так, что в голосе прорезалась почти истерическая хрипотца. — Ты даже не старался! Просто был рядом, и он посмотрел на тебя. Понял?! Посмотрел! — слова вырывались обрывками, прерывались рыданиями, но она не останавливалась. — А я… я ждала этого взгляда всю жизнь. Я делала всё правильно, всё как нужно, как положено… а он выбрал… — она дернулась, будто слово само не шло с языка, — тебя.       Она резко отвернулась, обхватив себя руками за плечи.       — Ты хоть понимаешь, что я чувствую? — её голос дрожал, срывался то в шепот, то в крик. — Каждый день доказывать, что я достойна, что я лучше других, что я рядом… а он видит только тебя. Почему? Почему именно ты?! — она резко развернулась к нему. — Чем ты лучше? Ты же даже… — на секунду она замялась, но глаза вспыхнули, — ты даже не должен был оказаться здесь!       Гарри стиснул кулаки, он понимал, что любое его слово — нож в её рану.       — Не знаю, — ответил он глухо.       Лесли почти рассмеялась — остро, зло, будто от безысходности.       — Конечно, ты не знаешь! — выкрикнула она, — никогда не знаешь, никогда не думаешь! Ты — ошибка, Гарри, а он… он… — голос сорвался, и она ударила себя ладонью по груди. — Он должен был быть мой! Всё было для этого: воспитание, имя, кровь, — каждое слово звучало будто удар, — а в итоге он — с тобой. С чужаком. С парнем!       Её плечи затряслись, дыхание стало рваным.       — Я пыталась принять это, — почти прошептала она, но слова всё равно резали. — Ну вот думала: игра, увлечение. Потом — что это пройдёт, что он вернётся. Но он не возвращается. С каждым днём он всё дальше от меня и всё ближе к тебе. И ты хочешь, чтобы я спокойно смотрела на это?       Гарри вдохнул глубже, не отводя взгляда.       — Лесли, — сказал он, и голос его звучал уставшим, почти сдавленным, — я не просил его.       — Но и не отказался! — крикнула она, сорвавшись окончательно. Слёзы текли потоком, и теперь она даже не пыталась скрывать, что рыдает по-настоящему, некрасиво, без остатка гордости. — Ты даже не попытался отпустить его, дать шанс другим. Ты забрал его молча, просто тем, что существуешь.       Она судорожно всхлипнула, прижала ладони к лицу и опустилась на скамью, будто её ноги больше не держали.       — Ты чудовище, Гарри, — сказала она сквозь пальцы. — Самое страшное. Потому что даже не понимаешь, за что тебя ненавидеть.       Гарри молча смотрел на неё. В груди было тяжело, но не от злости — от того, что в её словах не было лжи. Всё это правда, он ничего не сделал, но это и было самым невыносимым.       Лесли всё ещё стояла, закрыв лицо руками. Плечи её дрожали, дыхание было тяжёлым, и тишина сада будто подстраивалась под её рыдания, отбрасывая каждый звук эхом, как в пустом храме. Гарри не подходил ближе — он стоял напротив, руки в карманах, и смотрел. Смотрел внимательно, будто пытался разглядеть в ней что-то большее, чем обиду.       — Лесли, — произнёс он наконец, и его голос был низким, уставшим, будто эта ночь сжала его не меньше, чем её, — я не отбирал у тебя место.       Она резко убрала руки от лица, вскинула на него глаза — красные, блестящие, полные ненависти и боли.       — Не отбирал?! — выдохнула она, почти смеясь сквозь слёзы. — А что ты сделал, Гарри? Просто встал рядом — и он выбрал тебя. А я стояла всю жизнь — и он даже не посмотрел.       Гарри сжал губы, но не отвёл взгляда.       — Я не просил его, не добивался. — Его голос был ровным, но в этой ровности слышался вызов. — То, что он смотрит на меня — это не моя заслуга и не моя вина.       — Значит, я должна просто смириться? — резко перебила она. — Смотреть, как он тянется к тебе, будто ты солнце, а я… пустота?       Гарри прищурился, медленно покачал головой.       — Нет, ты не пустота, — сказал он тихо. — Но перестань винить меня за то, что происходит у него внутри.       Она вскочила, шагнула к нему, глаза метали искры.       — Легко тебе говорить! Ты не знаешь, что значит жить в ожидании, строить каждый шаг ради него, а потом увидеть, как всё рушится из-за какого-то парня, который даже не понимает, что держит в руках!       Гарри не двинулся, хотя её близость пахла гневом и отчаянием.       — Я понимаю другое, — сказал он медленно, будто выдавливая слова. — Я никогда не хотел быть твоим соперником. И я им не буду.       Она дернулась, губы её дрогнули в усмешке.       — Не будешь? — почти прошипела она. — Ты уже им стал.       — Нет, — Гарри покачал головой, и его глаза сверкнули, — я не претендую на то место, которое нужно тебе. Я не хочу быть его официальной спутницей, его выбором, его украшением. Мне это не нужно.       Её дыхание стало рваным, она едва не закричала:       — Тогда зачем ты здесь?!       И только тогда Гарри сделал шаг ближе. Он не коснулся её, но голос его стал твёрже, тяжелее, будто он наконец решил сказать то, что держал внутри.       — Потому что я рядом. И буду рядом. Всегда.       Её глаза расширились, она отшатнулась, как от удара.       — Рядом… — повторила она хрипло. — Ты даже не любишь его!       Гарри сжал кулаки, но сказал честно:       — Я не знаю, что между нами, но я знаю одно — я его человек. Его друг, если хочешь более четкие роли. Я человек, на которого он может опереться, когда не останется никого. И это место я не отдам.       Лесли вглядывалась в него, губы дрожали.       — Ты готов… драться за это? — выдохнула она. — За то, что даже не называешь любовью?       — Да, — ответил Гарри. И в его голосе не было ни тени сомнения. — Потому что это не про любовь. Это про то, кем он будет. И кем буду я рядом с ним.       Она закрыла глаза, будто эти слова слишком тяжело было слышать.       — А я тогда кто? — спросила она почти шепотом, и это был уже не вызов, а крик души. — Зачем я ему нужна, если рядом всегда будешь ты?       Гарри опустил взгляд на секунду, а потом снова посмотрел прямо в её лицо.       — Ты — его выбор, — сказал он спокойно. — Ты можешь быть его союзницей, его женщиной, его опорой. Ты можешь дать ему то, чего я не дам никогда. Но перестань воевать со мной за то, что не твоё.       Лесли рассмеялась горько, коротко, и слёзы снова побежали по щекам.       — Ты думаешь, мне легко это слышать? Что я должна признать твоё место рядом с ним, когда сама жду хоть капли?       — Не легко, — честно сказал Гарри. — Но честно.       Она отвела взгляд, всхлипнула, но не ответила.       — Лесли, — продолжил он тише, мягче, — если ты хочешь быть рядом с ним — борись за это. Но не со мной. Я не враг тебе.       Она снова посмотрела на него — в глазах стояла боль, но сквозь неё пробивалось что-то другое: усталость, пустота.       — А если я всё равно ненавижу тебя? — спросила она, уже почти беззвучно.       Гарри усмехнулся — коротко, без радости.       — Это твоё право. Но я всё равно останусь.       Тишина накрыла их снова. Лишь сад шелестел ветвями, и в этом шелесте казалось — каждое их слово впитывается в землю, остаётся навсегда.       Лесли дрожала, но уже не кричала. Она стояла, опустив руки, и смотрела в темноту сада, как будто там был ответ. Гарри стоял рядом, чуть в стороне, но в его взгляде не было ни торжества, ни злости — только твёрдое понимание, что он сказал всё, что должен был сказать.       И впервые за этот вечер — они оба замолчали не потому, что слов не было, а потому что дальше их просто не существовало.       Она резко вскинула голову, в глазах — злость, блеск непрошеных слёз, но не для того, чтобы просить понимания, а чтобы уколоть.       — Ты правда думаешь, что имеешь право говорить со мной об этом? — её голос звенел, как натянутая струна. — Ты, который просто оказался рядом в нужный момент? Ты ничего для него не сделал. Ничего. Но он всё равно смотрит только на тебя.       Гарри не отвёл взгляда, и это ещё сильнее выводило её из себя.       — Я годами шла к нему, — продолжала она, глухо, но жёстко. — Я старалась, я доказывала, что достойна, что могу быть рядом. А ты? Ты даже не пытался. И всё равно забрал то, что принадлежало мне.       Она говорила не с болью — с обидой, повторяя одну мысль все новыми и новыми словами, будто проблема была только в формулировках. И в этом Гарри видел не потерю, а жадность.       — Я ничего не забирал, — сказал он тихо, но в его голосе не было извинений. — Я не выбирал его чувства.       Лесли усмехнулась, холодно, с хрипотцой.       — Конечно, нет. Тебе не нужно было ничего выбирать. Всё само упало к твоим ногам. Удобно, правда? Даже забавно. Ты и пальцем не пошевелил, а теперь стоишь здесь и рассуждаешь о «поддержке» и «дружбе». Ты просто удачливый мальчик, и только.       Слово «мальчик» прозвучало как оскорбление, и Гарри это понял. Он сжал челюсть, но не позволил себе ответить резко.       — Может, ты права, — сказал он ровно. — Может, я ничего не сделал. Но то, что есть сейчас, не исчезнет. Я не уйду, Лесли.       Она резко обернулась к нему, и в её глазах было не отчаяние, а вызов, жгучая зависть.       — Ты говоришь так, будто он твой. А он мой. Или должен быть моим, это моё место рядом с ним, а не твоё.       — Его место, вот и решать ему, — ответил Гарри спокойно. — Но моё место — рядом, за его плечом.       Она выдохнула резче, чем хотела, и на её губах мелькнула усмешка — горькая, упрямая, будто она пыталась доказать себе, что всё ещё держит контроль.       — Ты слишком уверен, — бросила она. — И это раздражает.       Гарри чуть склонил голову, не отводя взгляда:       — Я просто честен.       Лесли резко остановилась, будто что-то хотела добавить, но потом только усмехнулась — сухо, безрадостно, почти презрительно.       — Знаешь что, Гарри? — её голос прозвучал низко, с хрипотцой, как удар по струне. — Оставь свои речи себе. Ты не спаситель и не друг, ты просто заноза, которую он пока терпит. Но однажды это пройдёт, и когда пройдёт, я буду там, где должна быть.       Она развернулась так резко, что подол её мантии задел Гарри, и пошла прочь — быстрым шагом, не оборачиваясь, будто разговор был грязью, от которой нужно срочно отмыться.       Гарри остался стоять в саду несколько секунд, вслушиваясь в отдаляющийся звук её каблуков. В воздухе ещё висели её слова, жгли, но не ранили. Он знал: в её тоне было больше злобы, чем правды и всё равно это оставляло привкус горечи — от осознания, что борьба вокруг Тома будет продолжаться хочет Гарри того или нет.       Он снял чары тишины, вдохнул прохладный воздух сада и медленно пошёл обратно к дому. Коридоры встретили его приглушённым гулом голосов, всплесками смеха, шумом шагов. В зале всё ещё продолжались разговоры, тренировки, дуэли — словно ничего не произошло.       Но когда Гарри вошёл, взгляд, который он почувствовал сразу, был единственным, что имело значение. Том стоял у колонны, отстранённо переговариваясь с кем-то из рыцарей, но, едва заметив Гарри, прервался. Его глаза задержались на нём дольше, чем нужно было. Не вопрос, не укор — просто тот пристальный интерес, в котором сквозила привычка проверять: вернулся ли он, цел ли, рядом ли.       Гарри сделал шаг в сторону, собираясь раствориться в толпе, но Том сам двинулся к нему. Двигался неторопливо, будто ничего не значило, но в каждом его шаге чувствовалась тяжесть, уверенность и скрытая решимость.       — Ты вернулся, — сказал он, словно это имело большее значение, чем просто появление в зале.       — Вернулся, — чуть усмехнулся Гарри, — там и говорить было особо не о чем.       Том кивнул, взгляд его был внимательнее, чем позволяла лёгкая улыбка.       — И всё же ты успел оставить впечатление. Дуэль с Друэллой… — он сделал паузу, будто подбирая слово. — Зрелищно.       — Она сильный противник, — ответил Гарри спокойно. — Думаю, половина победы — её.       Уголок губ Тома дёрнулся в знакомой усмешке.       — Скромность тебе не идёт.       — Я просто констатирую факты, — сказал Гарри, чуть пожав плечами.       На миг между ними повисла тишина, в которой слышалось больше, чем в любых словах. Том смотрел прямо, почти не мигая, и этот взгляд был слишком цепким, чтобы быть простым интересом. Но голос его оставался ровным, даже чуть теплее обычного.       — Всё равно — ты сегодня был хорош, — произнёс он, и слова прозвучали почти искренне, почти дружески, но Гарри слишком хорошо чувствовал скрытую неловкость за ними.       Гарри выдержал паузу и кивнул, позволив этой теплоте остаться без комментария.       — Спасибо, но я хорош всегда.       Он не стал улыбаться в ответ, но в его спокойствии было что-то со вкусом вызова — как будто они оба знали: этот обмен словами ничего не меняет, но и не даёт разорвать нить между ними.       — Забавно, — сказал Том, едва заметно склонив голову, его голос звучал безупречно вежливо, но сквозь ровность проскальзывала осторожная насмешка. — Я всегда думал, что ты предпочитаешь не привлекать к себе лишнего внимания.       Гарри поймал его взгляд и позволил себе легкую, дерзкую улыбку, будто принимая вызов.       — Иногда внимание находит тебя само. Было бы глупо притворяться, что его нет.       На миг в глазах Тома мелькнуло что-то — то ли раздражение, то ли азарт, — но исчезло прежде, чем Гарри успел уловить оттенок.       — Фаррел, — вмешался Абракас, будто почувствовав, что воздух между ними стал слишком плотным. Он встал ближе, касаясь плечом плеча Гарри, и сказал с кривой усмешкой: — Признай, сегодня ты испортил всем планы. Даже Друэлла выглядела так, будто готова броситься на тебя снова, а уж Лесли…       Том отступил от них почти незаметно — лёгким жестом, который можно было принять за естественное движение, — но именно это движение стало прощанием.       — Рад, что вечер оказался для вас полезным, — сказал он холодно-вежливо и ушёл, не оборачиваясь.       Гарри смотрел ему вслед, но в груди странно отозвалось вовсе не разочарование, а лёгкость: ему почти хотелось выдохнуть. Он повернулся к Абракасу, задержался на его лице и впервые за вечер позволил себе говорить свободнее.       — Как ты сам? — спросил он, чуть тише, чем нужно было. — Я про Лесли.       Улыбка Малфоя дрогнула, но в глазах блеснуло острое.       Гарри не отводил взгляда, и Абракас, поймав его внимание, будто чуть напрягся. Он хотел отшутиться — как всегда, когда становилось неудобно, — но слова застряли в горле. И от этого он только больше нахмурился, будто сердился не на Гарри, а на себя.       — Как я? — переспросил он, слишком резко, с каким-то нервным смешком. — Отлично, как думаешь? Ты же видел. Весь вечер смотреть, как она бегает за ним, словно собачонка, мой лучший день, не могу представить чего бы еще пожелать.       Он опустил глаза, сжал пальцы в кулак так, что побелели костяшки, потом отпустил и вдруг сел на ближайший диван, откинувшись спиной, как будто в нём пропала сила держаться прямо.       — Честно? — спросил он уже тише. — Я устал, не от неё даже… от себя. От этой… цирковой роли, будто всё нормально.       Гарри сел рядом, не слишком близко, оставив между ними расстояние. Он ничего не говорил, только слушал, и это, видимо, подстегнуло Абракаса.       — Она… — он замялся, будто искал слово, и в итоге просто бросил, с каким-то подростковым раздражением: — Она меня бесит, всё время делает вид, что у неё всё под контролем, что она знает, как удержать Тома, что она умнее, хитрее, но я же вижу. Она ему не нужна. Он смотрит на неё так, будто… будто она фон, понимаешь? — голос сорвался, стал тише, грубее. — А я при этом — её жених. Как будто у меня вообще выбора не спросили.       Гарри какое-то время сидел рядом молча, не торопясь нарушать хрупкое равновесие. В зале, позади них, стоял привычный гул: студенты переговаривались, кто-то смеялся слишком громко, кто-то отрабатывал простые чары, и в воздухе всё ещё пахло магией после дуэлей. Но здесь, на краю, рядом с Абракасом, было удивительно спокойно. Тишина между ними не тянула вниз — скорее давала пространство. Гарри смотрел искоса на Малфоя и видел, как тот будто застывает в собственном недовольстве: плечи напряжены, руки сцеплены так, что побелели костяшки пальцев, взгляд упрямо уходит в сторону, словно он пытался прятать неуверенность за злостью.       — Знаешь, — наконец сказал Гарри, и голос его прозвучал ровно, спокойно, но с лёгкой дерзостью, будто он нарочно хотел поддеть, — у меня такое ощущение, что ты слишком привык, что все вокруг ждут от тебя правильных шагов.       Абракас резко повернулся к нему, в глазах блеснуло раздражение:       — А что, по-твоему, я должен делать? Ошибаться, выставлять себя дураком?       Гарри пожал плечами.       — А может, хотя бы подумать, чего ты сам хочешь, а не чего ждут все остальные?       Он говорил без нажима, как бы невзначай, но каждое слово попадало точно в цель. Абракас выдохнул, отвёл взгляд и сжал губы. В его лице появилось что-то уязвимое, хотя он старательно скрывал это под насмешкой.       — Легко тебе говорить, — бросил он, уже тише. — Ты не носишь на себе фамилию Малфоев. Тебе не приходится жить так, чтобы за каждым твоим шагом следили.       — Может быть, — согласился Гарри и чуть улыбнулся. — Но, знаешь, с фамилией или без неё, всё равно ты остаёшься собой. И если сам себе не хозяин, то какая разница, как тебя зовут?       Эти слова повисли в воздухе. Абракас нервно провёл рукой по волосам, будто пытаясь найти правильный ответ, но вместо этого только бросил на Гарри быстрый, острый взгляд.       — Ты правда думаешь, что всё так просто? — сказал он, уже без издёвки, скорее с горечью. — Я вот… — он замялся, будто сам себе не верил, что сейчас признается, но всё же договорил: — На днях собираюсь объявить отцу, что разрываю помолвку.       Гарри не удивился так сильно, как Абракас, кажется, ожидал. Он только слегка приподнял брови и кивнул.       — Ну, наконец-то, а то я уж думал, ты будешь тянуть до последнего.       — Это не шутки, — резко сказал Абракас, но голос у него дрогнул. — Ты понимаешь, чем это для меня обернётся?       Гарри наклонился чуть ближе, внимательно глядя на него.       — Понимаю. Но, честно говоря, куда хуже было бы жить с ней рядом, когда ты не можешь даже на неё смотреть без злости, а она не может забыть Тома и уйти от него. Ты не из тех, кто умеет притворяться.       Абракас прикусил губу, пальцы сжали подлокотник кресла так, что костяшки снова побелели.       — Я не хочу, чтобы все думали, будто я слабый. Что я бегу.       — А кто сказал, что это бегство? — возразил Гарри, и в его голосе было уже меньше дерзости, больше искренности. — Иногда уйти — это и есть сила. Особенно если ты уходишь туда, где можешь быть собой.       — Знаешь что, — сказал Гарри спустя минуту, с лёгкой, будто небрежной улыбкой, — в выходные приходи ко мне. Поговорим. Просто… выдохнешь хоть немного, ладно?       Абракас посмотрел на него с удивлением, нахмурился, словно не привык к подобным предложениям, но в его глазах мелькнула осторожная благодарность.       — Посмотрим, — буркнул он, но это звучало уже не так холодно, как могло бы.       — Это у тебя значит «да». Я уже понял.       — Ты слишком много себе позволяешь, Фаррел, — пробормотал Малфой, но уголки губ его дрогнули.       — Именно поэтому мы и ладим, — с беззаботной дерзостью отозвался Гарри. Абракас хотел что-то добавить, но только махнул рукой. И в этом жесте было больше принятия, чем во всех его словах за вечер. Он всё ещё оставался тем же высокомерным мальчишкой, которого учили носить гордость как доспех, но Гарри видел в нём того, кто способен доверять.       В зале вновь поднялся шум — дуэли, разговоры, смех, словно их разговор и не имел значения. Но Гарри уловил, что именно сейчас произошло что-то важное, не для всех, только для них двоих. Не громкое, не очевидное, но — значимое.       Он посмотрел на Абракаса чуть дольше, чем стоило бы, и сказал почти серьёзно, без усмешки:       — Знаешь… иногда важно, чтобы рядом был кто-то, кто понимает.       Абракас перевёл на него взгляд. В нём мелькнуло что-то похожее на согласие — хрупкое, как тонкий лёд, но всё же настоящее.       — Очень, — тихо ответил он.       Они оба замолчали, но тишина уже не резала, а связывала. В этот миг Гарри понял: возможно, у них впереди не просто разговоры на выходных, а что-то большее. Тонкая линия доверия, которая может превратиться в крепкий союз.       И когда вечер в доме Малфоя снова зажил своей обычной жизнью, Гарри уловил странное чувство. После всех дуэлей, после взгляда Тома, после слёз Лесли — именно эта короткая беседа была самым важным событием ночи.       Потому что вновь он почувствовал, что не один.