don't protect.

      Было в этом всём что-то новое и непривычное: Гарри сидел в кресле, вытянув ноги к камину, и лениво следил за тем, как пламя переливается от оранжевого к белому, шипя, когда в угли падали мелкие щепки. Где-то рядом, в другом кресле, устроился Абракас — с какой-то беззаботной грацией, свойственной только ему. Он лениво болтал про профессора Слизнорта, о том, как тот уже третий день подряд заставляет их рассматривать одно и то же зелье и при этом клянётся, что «в этом есть педагогический смысл». Гарри слушал вполуха, не перебивал, только иногда подкидывал короткие замечания, чтобы разговор не угасал, но, по сути, болтовня текла фоном, как шум воды, а настоящим был его собственный поток мыслей.              За последний месяц он и не заметил, как Абракас стал для него привычным. Не так, как Том — не центром, не осью всего, что вокруг, а скорее таким себе светлым спутником, с которым легко сидеть, смеяться над чем-то нелепым, спорить о ерунде и при этом знать, что тебя не оценивают. Малфой умел быть… простым. Честно простым. Гарри это немного удивляло: человек, что носил гордую фамилию, умел быть живым, дерзким, даже смешным.              И, наверное, именно это сблизило их.       Он не мог не сравнивать, потому что с Томом всё было иначе, в их встречах никогда не было ничего легкого — они всегда были где-то на грани, такими, от которых потом нужно отходить еще некоторое время. Там не существовало лёгкости, там всегда было «или всё, или ничего». Гарри, возможно, привык к этому. Но сидя рядом с Абракасом он вспоминал о том, как же просто может быть. Как приятно смеяться и не бояться, что твой смех будет разобран на части, проанализирован и перевернут против тебя.              А ещё он думал о досье, что смотрел перед первым перемещением. Тогда он изучал ближайшее окружение Волан-де-Морта, отмечал опасных союзников, выяснял, к кому лучше не подходить — и даже тогда Малфой выделялся. Абракас никогда не был из тех, кто пачкал руки кровью; его не обвиняли в убийствах и пытках, его бы вряд ли судили как преступника, если бы он дожил до падения Лорда. В документах Ордена он выглядел скорее политическим игроком: поиск связей, влияние на Министерство, подкуп союзников. И это успокаивало, Гарри мог позволить себе говорить с ним свободнее, не держа в голове постоянное «ты будущий монстр», как рядом с Томом. Это давало ему странное чувство лёгкости, почти беззаботности.              — Ты вообще меня слушаешь? — Абракас прищурился и ткнул его носком ботинка в голень.              — Слушаю, — лениво отозвался Гарри, позволив себе усмешку, — просто думаю, что твои таланты на актёрском поприще будут куда выше, чем на зельеварении.              — О, то есть теперь ты ещё и сомневаешься в моём мастерстве? — Малфой театрально вскинул брови, но в глазах его смех только разгорелся сильнее. — А ведь я, между прочим, однажды спас половину курса от взрыва!              — Ты вылил воду на котёл, — парировал Гарри, вспоминая ту историю, и уголки его губ дрогнули, — и это не мастерство. Это инстинкт самосохранения.              Они оба рассмеялись, смех был лёгким, чистым, без подтекста, и Гарри снова поймал себя на том, что ему хорошо. Просто хорошо.              Да, мысли всё равно возвращались к Тому, это было неизбежно, но общение с Абракасом делало эту тягость меньше. Будто рядом появлялась подпорка, способная держать его на плаву, пока основная сила вечно держала его под водой. Гарри понимал, что в будущем, в его времени, его ждут другие друзья — Рон, Гермиона, вся та жизнь, которую он знал и которой ждал, но здесь и сейчас он не хотел отказываться от того, что получил. Это было бы глупо.              «Он не Том», — подумал Гарри. «И, может быть, именно поэтому с ним так легко».              — …и, конечно, мама уверена, что я просто ленюсь, — продолжал Малфой уже новую историю, перекатываясь с одного подлокотника кресла на другой, — но, если честно, я не вижу смысла читать все эти дурацкие трактаты, когда ты сам прекрасно понимаешь, что нужно сделать.              — Возможно, — откликнулся Гарри рассеянно, всё ещё улыбаясь, — но иногда полезно знать чужой опыт, даже если ты уверен в своём.              Абракас фыркнул, но в уголках его рта мелькнула довольная усмешка. Они болтали так ещё долго — о чём угодно, о мелочах, о пустяках, в этих разговорах не было ничего великого, но именно в этом и была их сила. Гарри слушал, отвечал и всё больше понимал, что за месяц рядом с этим парнем он успел привыкнуть. И что теперь даже трудно представить, что будет, если однажды этого не станет.              — Так, и чем ты занимался все это время, раз так редко выбирался к нам? — спросил Абракас, устраиваясь поудобнее на диване. — Ну, кроме того, что сидишь тут и изобретаешь всякие штуки.              Гарри улыбнулся уголком губ, перекатил в пальцах палочку, словно сам себе в такт:              — Работал, — почти не соврал он, не уточняя как именно, — ну и… почти закончил одно заклинание.              Абракас оживился мгновенно, подался вперёд, глаза блеснули.              — Заклинание? Боевое, надеюсь?              — Угу, — кивнул Гарри и усмехнулся, — ты знаешь, как работает «Петрификус»?              — Конечно, — фыркнул Малфой, — даже дети его знают, ты бы еще за «Люмос» спросил.              — Так вот, — продолжил Гарри, — я решил, что он слишком… тупой? Ну то есть он просто ставит человека в позу статуи — и всё. А мне хотелось… тоньше, чтобы враг не просто окаменел, а именно потерял импульс, чтобы он мог двигаться, мог думать, но напасть уже не смог бы.              Абракас приподнял брови, склонил голову набок:              — Ты хочешь сказать, что твое заклинание… ломает намерение?              — Именно, — Гарри щёлкнул пальцами, — ты прям отлично описал, ломает намерение, но всего на пару секунд. Мало, но в бою этого хватает, а все, что дольше — уже не такое универсальное, это нужно иметь способности проникать в голову к человеку, а это слишком сложно.              Малфой прыснул.              — Гениально! По сути ты делаешь из противника труса на пару секунд, а за это время имеешь возможность его победить.              — Не труса, — Гарри усмехнулся, вытянув ноги к камину, — скорее человека, который вдруг понимает, что шагнуть вперёд он не может, как будто всё внутри сопротивляется.              Абракас качнул головой, но глаза его светились азартом.              — Это звучит так, будто ты издеваешься над природой боя. Заставляешь врага не проиграть, а сомневаться. Даже жутковато.              Гарри пожал плечами.              — Иногда сомнение — хуже поражения.              — Ты философ, — хмыкнул Малфой, театрально закатив глаза, — не удивлюсь, если у тебя уже есть какое-нибудь жутко пафосное и философское название.              Гарри покачал головой, с легкой досадой думая о том, что о названии он даже и не задумывался. Формулы, расчеты, правки, бесконечные попытки что-то изменить или улучшить — все это так сильно увлекало, что об обычном названии он думать и не собирался.              — Нет названия, — сказал он наконец. — Но, думаю, оно само найдётся, когда заклинание будет работать без сбоев. Да и в крайнем случае просто назову по вербальной формуле, все равно большинство заклинаний так и остается без конкретного названия.              Абракас сделал вид, что разочарован, драматично вздохнув и закатив глаза.              — То есть я тут, значит, слушаю весь этот пафос про «слом намерения», а ты даже не удосужился придумать красивое латинское словечко?              Гарри рассмеялся, пихая парня в плечо. Ценитель, блин, нашелся.              — Хочешь — отдам тебе честь придумать? У тебя, кажется, талант к красивым и бессмысленным фразам.              Малфой подался ближе, сделал вид, что серьёзно думает, и прищурился:              — Я бы назвал его… «Заклинание трусов».              Гарри фыркнул и подбросил в него подушку с кресла. Та мягко ударила Малфоя в плечо, и тот, смеясь, откинул её обратно.              — Отлично, — сказал Гарри сквозь смех. — Думаю, именно так его и внесут в учебники.              И всё снова стало лёгким. Разговор плавно перетёк в подшучивания, но в глубине души Гарри ловил себя на том, что с Абракасом и правда легко. Не нужно объяснять каждую деталь, как Тому. Не нужно ждать упрёков или испытующих взглядов. Малфой просто слушал — иногда всерьёз, иногда смеясь, но всегда рядом. И это «рядом» оказалось для Гарри удивительно важным.              Гарри смотрел на Абракаса и думал, как быстро этот мальчишеский напор стал для него привычным. Шестнадцать лет, шестой курс, но держался Малфой так, будто за плечами у него минимум три войны и пара томов собственных мемуаров. Сидел, раскинувшись в кресле у камина, палочка болталась в пальцах, как будто это не инструмент, а игрушка, и говорил с тем напускным величием, в котором угадывалась ирония.              — Представь, — сказал Малфой, пытаясь голосом подражать профессору Бинсу, — если бы я додумался до такого заклинания, я бы уже был героем учебников. Хотя, — он картинно вздохнул, — может, и стану.              — Обязательно, — сухо отозвался Гарри. — «Великий Малфой: человек, который изобрёл заклинание и тут же забыл, как оно работает».              — Очень смешно, — Абракас щёлкнул пальцами, будто собирался сколдовать что-то без палочки, но передумал. — Ты просто завидуешь моей статности.              — Ага, — Гарри ухмыльнулся, — особенно когда ты начинаешь говорить «статность» в шестнадцать лет.              — Почти в семнадцать, — с достоинством поправил Малфой и кивнул сам себе, — не путай, это уже возраст, когда к твоему слову должны прислушиваться.              Гарри покачал головой, но улыбка всё равно не сходила с его губ. Этот мальчишеский пафос был странно заразительным. С ним не нужно было выстраивать стены, не нужно было играть — просто разговаривать, смеяться, слушать. В этом было нечто почти забытое: лёгкость, похожая на ту, что он испытывал с Роном в старые времена, но более острая, с примесью амбиций и дерзости.              Он поймал себя на мысли, что именно это ему и нужно. Не Том, с его вечным напряжением и скрытой жаждой контроля, а простой смех. Приятель, который мог одновременно спорить и признавать твою правоту. Гарри не знал, зачем он позволил этому случиться, но уже не хотел отказываться.              — Если тебя когда-нибудь будут слушать толпы, — сказал Гарри после паузы, — надеюсь, я там не окажусь.              — Скажи спасибо, ведь я подарю тебе почётное место в первом ряду, — важно сказал Абракас. — И даже табличку поставлю: «Фаррел, первый, кто понял, что Малфой всегда прав».              Гарри уже хотел возразить — что ни за что не согласится сидеть в первом ряду под такой табличкой, — но не успел. Воздух в комнате хлопнул, словно схлопнулся в одну точку, и в этот момент весь уют камина оборвался. Абракас дёрнулся, чуть не уронив палочку на пол, а Гарри только моргнул, узнав звук, слишком знакомый, чтобы перепутать: портключ.              И прежде чем пламя успело начать привычно потрескивать, посреди комнаты оказался Том. Стоял спокойно, будто не материализовался из воздуха, а просто шагнул из-за угла. Школьная мантия легла на плечи как всегда аккуратно, взгляд скользнул по комнате, останавливаясь сначала на Гарри, потом — на Малфое.              — Я не вовремя? — ровно спросил он. Голос оставался холодным, но Гарри уловил в нём не раздражение, а оттенок разочарования, будто Том рассчитывал найти его одного.              Абракас неловко кашлянул, скрестив руки на груди, и привычная уверенность соскользнула с него в одно мгновение. Гарри заметил, как тот чуть дёрнул плечом — жест почти незаметный, но для него достаточно красноречивый.              — Мы тебя не ждали, — сказал Гарри, делая голос мягким, как будто это само собой разумеется. — Но это не повод уходить.              Том чуть приподнял бровь.       — Разве? — Он стоял всё ещё у самого края комнаты, и, казалось, одно его присутствие уже изменило воздух: стало плотнее, тяжелее. — У тебя, вижу, и без меня прекрасное общество.              Гарри усмехнулся краем губ.       — Разговор без тебя всё равно зашёл бы в тупик.              Абракас оживился, подхватывая шутку, словно хватался за спасательный круг.       — Ещё и какой тупик. Мы спорили о заклинаниях.              Том медленно повернул к нему голову, и Абракас осёкся, но всё-таки выдержал взгляд.       — О заклинаниях? — переспросил Том. — Каких именно?              Гарри поспешил вмешаться, пока неловкость не захлопнулась окончательно.       — О том, про которое я тебе рассказывал, — сказал он. — Помнишь? С остановкой намерения.              В глазах Тома мелькнуло узнавание, а за ним — что-то ещё, быстрое и острое, как укол. Гарри слишком хорошо знал эту тень: не ревность в обычном смысле, а раздражение от того, что он делится чем-то важным не только с ним.              — Ах да, — протянул Том, подходя ближе. — То самое. Я был уверен, что ты рассказываешь подобные вещи только тем, кто в состоянии их понять.              Абракас фыркнул, но в его усмешке мелькнула неловкость.       — Не обижайся, Реддл, — провозгласил он. — Я справился. Даже не зевнул.              — Поздравляю, — сказал Том с лёгкой насмешкой, и Гарри заметил, как у Малфоя напряглись пальцы на подлокотнике кресла. Но тот держал лицо, не желая показывать, что задело.              Гарри откинулся в кресле и улыбнулся чуть шире.       — Том, не начинай. Мы просто болтали.              — Болтали, — повторил он, сел наконец в кресло рядом, ближе к Гарри, чем стоило бы. — Звучит почти интимно.              Абракас хмыкнул, подняв подбородок:       — Если хочешь, считай, что у нас романтический вечер у камина, — провокационно сказал он.       Гарри почувствовал, как предательски нагрелись уши. Том лишь склонил голову и с едва заметной усмешкой произнёс:       — Как трогательно. Жаль вмешиваться.       — Ещё хоть слово на этот счет — и я вас двоих оглушу и кину под камин как трофеи, — оборвал Гарри, и голос его был одновременно шутлив и твёрд.              Абракас усмехнулся, но откинулся на спинку кресла, явно довольный собой. Том же устроился спокойно, будто и не собирался уходить, и Гарри почувствовал, как напряжение внутри сменяется странным облегчением. Он остался. Он всегда оставался, если его просили.              Не только из-за просьбы, подумал Гарри. Он сам этого хотел.              Вечер словно снова обрёл ритм. Абракас всё-таки вернулся к теме заклинания.       — Я говорил, что это изобретение — гениальное. Гарри всегда умудряется придумать то, что другим и в голову не придёт.              — И делится этим направо и налево, — заметил Том. Голос его звучал мягко, но Гарри уловил в нём то, что Малфой пропустил бы мимо ушей: лёгкий укол, адресованный только ему.              — А ты хотел бы, чтобы я молчал? — тихо спросил Гарри, скользнув взглядом по Тому.              Тот задержал взгляд на нём чуть дольше, чем нужно.              — Я хотел бы, чтобы некоторые вещи оставались между нами.              Гарри едва заметно кивнул, принимая это как есть. Он не собирался извиняться, но и спорить не стал. Пауза тянулась, тонкая и вязкая, как липкий дым от костра, и Гарри понял, что если не сменить тему, они утонут в этом молчании. Он выдохнул и, как будто сам себе подмигнув, откинулся в кресле.              — Ладно, — сказал он бодрее, чем чувствовал. — Хватит про заклинания, у меня есть история получше.              Абракас сразу оживился, выпрямился, глаза его заискрились, будто он ждал этого весь вечер.              — История? Отлично. Наконец-то без сухих терминов и волшебных формул.              — Не обольщайся, — Гарри улыбнулся, глядя на него, — она всё равно про магию.              — Но если там есть взрывы или кто-то падает со стула, я за, — с готовностью подхватил Малфой, поправляя воротник мантии.              Гарри краем глаза посмотрел на Тома. Тот сидел так же прямо, ладони сложены на коленях, лицо спокойное, и всё же это спокойствие было слишком плотным. Он слушал, но не для того, чтобы увлечься рассказом, а чтобы понять, что именно Гарри решил разделить с другим.              — Ладно, — начал Гарри, стараясь говорить непринуждённо, словно это действительно пустяк. — Когда Флитвик впервые учил нас простейшему заклинанию призыва, у меня получилось… немного не так, как ожидалось. Я хотел вызвать учебник, а в итоге учебник прилетел вместе с чернильницей. Прямо на голову профессору.              Абракас вскинул брови и разразился смехом, прикрыв рот ладонью.              — И что же он сделал? — Малфой едва удерживал улыбку, плечи его подрагивали.              — Сначала даже не понял, что произошло. Стоял весь в чернилах, хлопал глазами. А я… сделал вид, что тут ни при чём.              Абракас рассмеялся громко и искренне, почти упал на подлокотник кресла.              — Неплохо. Я бы на твоём месте заявил, что это эксперимент. И что он должен быть благодарен за практическую демонстрацию.              Смех их был тёплым; в нём не было осторожности, которой Гарри обычно придерживался. Он слегка подтолкнул Абракаса локтем; движение было естественным и небольшим, но Том заметил его. Гарри чувствовал на себе его взгляд: внимательный, острый. Том сидел чуть в стороне, но молчание его было громче любой реплики.              — Какая трогательная идиллия, — сказал он наконец, и голос прозвучал мягко, почти вежливо, но так, что под этим словом «идиллия» чувствовалась колкость. — Камин, истории, смех. Прямо семейный вечер.              — Мы просто болтали, — отмахнулся Гарри, сохраняя улыбку, хотя внутри кольнуло. Он понимал, куда Том клонит. — Ты можешь присоединиться, если хочешь.              — Боюсь, у меня нет таланта к комедии, — спокойно заметил тот, хотя глаза его оставались прикованными к ним.              — А зря, — хмыкнул Абракас, не замечая подспудного. — Может, у тебя открылся бы новый дар. Хотя, пожалуй, это заклинание недоступно даже тебе.              Том прищурился с легким интересом, но в его взгляде сквозила ревность, завуалированная под иронию.              — Думаешь, ты мог бы меня рассмешить? — спросил он наконец.              — Почему нет? — Абракас откинулся на кресло, ухмыляясь, — Гарри смеётся, значит, у меня есть талант.              Тишина повисла на мгновение. Том чуть склонил голову, его губы дрогнули, но не сложились в улыбку. Гарри уловил эту едва заметную тень, знал, что именно сейчас он думает: слишком близко, слишком легко.              — На самом деле, — вмешался Гарри, разрезая паузу, — Абракас преувеличивает, половина его шуток годится разве что для наказаний.              — Но ведь ты всё равно смеёшься, — парировал тот мгновенно, и глаза его блестели, как у мальчишки, который знает, что поймал друга на слове.              Гарри улыбнулся, качнув головой.              — Потому что спорить с тобой бессмысленно.              — Ну и? — подал голос Абракас, повернувшись к Тому, словно нарочно бросая вызов. — У тебя точно есть хотя бы одна история, где ты выглядел нелепо.              — Ни одной, — повторил Том чуть мягче, чем прежде, и скользнул взглядом по Гарри. — Я всегда безупречен. В отличие от некоторых.              Он сделал паузу, и Гарри почти видел, как в его голове складывается очередная подколка. Не ядовитая, не жёсткая — скорее насмешливая, с той особой интонацией, которой Том всегда пользовался, когда хотел занять место в разговоре.              — Например, в отличие от нашего многообещающего квиддичного таланта, — сказал он и повернулся к Малфою. — Тебя ведь не сразу взяли в команду, верно?              Абракас вскинул голову, удивлённый тем, что Том вообще решил поддержать тему. Но в глазах его тут же мелькнул огонёк — вызов и азарт.              — Ты до сих пор помнишь? — спросил он, и голос у него был смешанно возмущённый и заинтересованный.              — Я помню многое, — ответил Том ровно, — да и этот эпизод слишком громко обсуждался, чтобы его забыть.              Гарри чуть прищурился, пытаясь представить себе картину. Он никогда не видел Абракаса в той роли, где тот выглядел бы нелепо, но мысль о том, что это возможно, вызвала у него непрошеную улыбку.              — И что же случилось? — спросил он, скорее обращаясь к Тому, но взгляд его скользнул на Малфоя.              — Он даже не сумел взлететь, — произнёс Том с безупречной невозмутимостью, и только по лёгкому дрожанию уголка губ Гарри понял, что ему это действительно доставляет удовольствие. — Палка дёрнулась, а он — вместе с ней. Весь стадион хохотал.              Абракас тут же вскинул руку, будто отмахиваясь.              — Половина истории! — воскликнул он. — Сначала пусть Гарри представит: холодное утро, метла, вся команда смотрит на тебя, сопливого второкурсника, ждут, что ты покажешь нечто гениальное, как истинный наследник древней и уважаемой всем миром семьи. А у тебя руки так дрожат, что ты едва держишься за древко. Конечно, ничего не вышло.              Гарри рассмеялся, представив эту картину — стройный, самоуверенный Малфой, краснеющий от стыда на глазах у всей команды. Это казалось почти невозможным, но именно поэтому было ещё смешнее.              — Так что, ты просто упал? — спросил он, улыбаясь.              — Даже не взлетел, — фыркнул Абракас, но глаза его сияли, — метла меня дёрнула, я едва не свернул себе шею, стоя при этом на земле, и тренер сказал, что я позор факультета.              — Прекрасное начало спортивной карьеры, — заметил Том сухо, и Гарри уловил в его голосе тонкую, скрытую радость: он рассказывал историю даже не для того, чтобы унизить, а чтобы занять своё место в их разговоре, доказать, что знает не меньше.              — Да ну тебя, — Абракас отмахнулся и улыбнулся шире, — зато на следующий год я вернулся и со второго раза меня всё-таки взяли. И не просто взяли — я стал лучшим охотником.              Он говорил с тем видом, с каким другие рассказывают о великих победах. И Гарри поймал себя на том, что ему приятно слушать этот восторженный тон, видеть в глазах Абракаса ту искру, которую редко кто мог зажечь в разговоре о поражениях.              — Со второго раза, — повторил Том, склонив голову. — То есть, чтобы стать лучшим, тебе сначала пришлось публично опозориться?              Абракас расправил плечи, не сдавая позиции.              — Иногда падение только делает тебя сильнее. Не все могут позволить себе безупречность.              Том чуть приподнял бровь, но не ответил сразу. И Гарри понял: это был момент, когда Том мог бы холодно отрезать, но не сделал этого. Вместо этого он позволил истории продолжаться, как будто и сам втягивался в тепло этой беседы.              Гарри смотрел на них обоих — на Малфоя, который рассказывал с гордостью о своей неудаче, и на Тома, который изящно поддевал, но всё же не разрушал атмосферу. И впервые за долгое время он почувствовал что-то вроде гармонии. Да, напряжение оставалось, но под ним сквозила странная лёгкость.              Они такие разные, подумал он. А я сижу посередине, пытаясь удержать баланс. Но, может быть, именно в этом и есть смысл?              Абракас снова заговорил, увлечённо размахивая руками, будто всё ещё сидел на метле:       — Потом тренер признал, что я лучший из всех новичков. И ещё сказал, что у меня глаза горят так, что я могу поджечь половину поля, а значит и гриффиндорцев заодно.              — Не сомневаюсь, — заметил Том с тенью усмешки. — Особенно после того, как ты едва не сгорел от стыда.              Гарри снова рассмеялся, и теперь смех вышел мягче, теплее, без прежней колкости. Он вдруг понял, что сидит в той самой атмосфере, которой ему всегда не хватало: дружеский разговор, лёгкие подшучивания, тепло камина. Даже если у каждого из них были свои тайные мысли и скрытые чувства, всё это сейчас отступало на второй план.              И, глядя на Тома, он уловил то, что тот пытался скрыть: не только ревность, но и желание быть частью этого. Том не уходил, не обрывал разговор, а оставался — значит, хотел разделить это время, даже если пока не признавался себе в этом.              Абракас, довольный собственным рассказом, откинулся в кресле и заложил руки за голову, словно только что выиграл битву.              — Знаете, — сказал он с видом мудреца, — все великие достижения начинаются с провала.              — В твоём случае — с очень громкого провала, — тихо заметил Том.              — А потом я всё равно оказался в команде, — парировал Абракас мгновенно. — Так что, выходит, у меня было стратегическое преимущество. Все думали, что я безнадёжен, а я — бац, и лучший охотник.              — Так, значит, ты герой, поднявшийся из пепла? — поддразнил Гарри, возвращая разговор обратно к Абракасу.              — Именно, — тот гордо кивнул. — Легенда Малфоя, часть первая.              — И, подозреваю, далеко не последняя, — Том произнёс это с такой ровной интонацией, что посторонний счёл бы его заинтересованным. Но Гарри услышал под слоем спокойствия тихий намёк: слишком много легенд, слишком много разговоров, слишком легко они звучат в твоём присутствии.              — Конечно, не последняя, — оживился Абракас, даже не заметив оттенка. — У меня ещё целая коллекция.              — Уверен, — сказал Том. И Гарри почувствовал, что это не комплимент, а напоминание: твои истории не сравнятся с тем, что знаю о нём я.              Он сглотнул, улыбнулся чуть мягче, как будто хотел разрядить воздух.       — Не спорьте. У каждого из вас своя коллекция. И если я начну перечислять свои промахи, то нам не хватит вечера.              — Вот! — Абракас подхватил мгновенно. — Давай, Гарри, твой черёд. Я знаю, что у тебя в запасе что-то покруче, чем история с Флитвиком.              — Не думаю, — он покачал головой, но уголки губ всё равно дрогнули. — Я не собираюсь выкладывать всё сразу.              — Боишься, что я стану твоим биографом? — Малфой прищурился, довольный самим собой. — «Фаррел: полный список провалов и случайных побед».              Гарри не выдержал и снова рассмеялся, а вместе с ним — и Абракас. И этот смех, этот миг их общего веселья оказался именно тем, чего Том не мог пропустить. Он сидел тихо, не вмешивался, но Гарри знал: он считал каждую секунду этого обмена.              Он ревнует не к нему, понял Гарри, он ревнует к самому факту, что он может быть с кем-то ещё вот так — легко, открыто, без масок.              — Ты серьёзно думаешь, что сможешь написать обо мне книгу? — спросил он у Малфоя, когда смех стих.              — Конечно, — тот кивнул. — Причём я буду честным автором. Без прикрас.              — Это значит, что половина книги будет состоять из пустых страниц, — холодно заметил Том.              Абракас повернулся к нему, не испугавшись.              — А ты, значит, предлагаешь сам её написать?              — Я бы, по крайней мере, не перепутал факты, — тихо сказал Том, и Гарри почувствовал, как между ними снова натягивается тонкая струна.              Он поспешил вмешаться, стараясь смягчить:       — К счастью, ни один из вас не станет моим биографом. Иначе мне придётся скрываться всю жизнь.              Абракас рассмеялся и махнул рукой, а Том снова замолчал, но теперь это молчание было другим. Гарри уловил в нём странное согласие: да, он не хочет делить, не хочет смешных историй, но всё же остаётся. И это «остаться» значило больше, чем все подколки.              Камин потрескивал, бросая мягкий свет на лица. Тени ложились на стены, и Гарри поймал себя на ощущении, что он впервые за долгое время сидит не как солдат, не как лидер, не как человек с тайной миссией, а просто как друг. Один рассказывает истории, другой поддевает, третий наблюдает — и между ними, несмотря на все разногласия, рождается что-то тёплое.              Может, это и есть нормальная жизнь, подумал он. Та, о которой он никогда не смел мечтать. Где есть место смеху, даже если рядом сидит тот, кто в любой момент может разорвать тебя пополам.              Он перевёл взгляд на Тома. Тот сидел чуть ближе, чем раньше, и, хоть губы его оставались ровными, глаза выдавали больше, чем он хотел: он не просто ревновал — он жадно впитывал каждое движение Гарри, каждый смех, каждое слово.              И Гарри вдруг понял: Том не уйдёт, даже если ему неприятно, даже если он сгорает от собственничества — он останется рядом.              И это было всё, что им обоим сейчас нужно.              Ещё какое-то время они сидели так — будто ничего не произошло, будто не было ни колкостей, ни тонких уколов, ни ревности, что пряталась под словами. Разговор тек легко, без усилия: Абракас рассказывал о забавных случаях на тренировках, Гарри подшучивал над его преувеличениями, Том время от времени вставлял сухие, но меткие комментарии, и именно это придавало всему видимость обычного вечера. Смех раз за разом перекатывался по комнате, мягкий, чуть глухой в каминном полумраке, и даже когда он стихал, оставался в воздухе, будто они дышали им.              Когда разговор наконец начал иссякать, Абракас поднялся первым.              — Мне пора. — Он сказал это почти с сожалением, но при этом слишком уж демонстративно потянулся, словно хотел оставить за собой последнюю сцену. — Вы двое всё равно останетесь спорить до утра.              — Разве мы спорили? — Том приподнял бровь, и Гарри уловил в его голосе лёгкий оттенок довольства.              — Всегда, — отозвался Малфой, и в его улыбке было больше дружеской насмешки, чем обиды. — Но это уж ваша привычка.              Гарри проводил его взглядом до двери. Хлопок шагов стих в коридоре, и комната погрузилась в другую тишину — не ту, что была прежде, тяжёлую и колкую, а более мягкую, почти уютную. Только огонь потрескивал в камине, освещая стены и очерчивая их лица янтарным светом.              Том молчал дольше. Они остались вдвоём, впервые за недели без свидетелей и масок.       — Знаешь… — голос его дрогнул, стал мягче, — я скучал по этому.              Слова повисли в полумраке. Гарри посмотрел на него, собирая привычное «я тоже», но вместо привычной фразы выпалил другое, резче:              — А разве тебе мало вечеров с Лесли?              Он сам удивился, насколько серьёзно прозвучал вопрос. Том повернул голову, задержал взгляд, и Гарри ощутил, будто его прожигают изнутри — спокойно, без давления, но так пристально, что невозможно было скрыться.              — Ревнуешь? — тихо спросил он.              Гарри сжал пальцы, ответ приходил не сразу; голос вышел честным.              — Не больше, чем ты к Малфою, — сказал он. Голос дрогнул, но не от страха, а от того, что в этих словах было слишком много правды.              Том не шелохнулся, но Гарри почувствовал, как меняется напряжение между ними. Как будто сама тишина наполнилась новым звуком, незримым током. Том смотрел на него — не отводя взгляда, не мигая, словно ловил каждую тень в глазах, каждое движение губ, каждый вдох. И Гарри понял: этот взгляд заменяет признания, заменяет прикосновения. Он подался ещё чуть ближе, почти незаметно, и заметил, как в уголках губ Тома дрогнула тень улыбки.              Огонь в камине потрескивал, заливая комнату мягким светом. Гарри сидел чуть ближе, чем позволял себе прежде, и впервые за долгое время не чувствовал необходимости отодвинуться или надеть привычную маску. Они сидели рядом, и тишина между ними не давила, а согревала.              — Я хотел бы, чтобы у нас было больше таких вечеров, — сказал Том, и слова прозвучали слишком искренне, чтобы можно было спрятать их обратно. — Когда всё просто. Когда мы можем говорить или молчать, и этого достаточно.              — Я не смогу быть ближе, пока рядом Лесли, — сказал Гарри медленно, словно каждое слово приходилось вытягивать силой. — Ты знаешь, что она влюблена в тебя, и знаешь, что Абракас делает вид, будто ему всё равно, но это ложь. Они должны были обручиться, Том. Их семьи всё уже решили и именно из-за тебя эта помолвка разорвана.              Он выдержал паузу, сжал руки в замок и продолжил, не позволяя себе отступить.              — Он старается держаться, старается шутить, но я вижу, как ему больно. И если мы с тобой будем вести себя так, будто вокруг никого нет, мы только усугубим это. Я не хочу быть частью игры, в которой те, кто дорожит тобой, становятся разменной монетой.              Огонь осыпался углями, и тишина потянулась вязко, словно сам воздух ждал ответа. Том не изменился в лице, но Гарри видел: эта прямота задела его сильнее, чем если бы он позволил себе обвинения. В глазах Тома мелькнула тень — не злости, скорее напряжения, и после долгой паузы он спросил, чуть тише, чем обычно:              — Значит, это условие?              Гарри кивнул.              — Да.              Его собственный голос прозвучал слишком ясно, и в ту же секунду он пожалел, что сказал это так прямо, но уже было поздно. Том медленно подался ближе, и в этом движении не было угрозы, лишь настойчивость.              — Я расстанусь с Лесли хоть завтра, — произнёс он ровно, каждое слово будто взвешивая, — если это вернёт тебя ко мне.              Гарри замер. Впервые за всё время он ощутил, что у него перехватило дыхание. Том не играл, он и правда сказал это, без привычных масок, без холодной издёвки. И от этого признания стало не легче, а наоборот — страшнее. Он поднял глаза и встретил взгляд, в котором не было привычной стены, только голая, обжигающая решимость.              — Том… — он медленно покачал головой, — мне всё равно, будешь ли ты с ней или нет. Это твоё дело, твой выбор, но разрыв принесёт новую боль — ей, Абракасу. Ты сам знаешь это. Я не собираюсь диктовать тебе, как жить, но…              Он замолчал, сжал пальцы сильнее, будто от этого зависело, сможет ли он договорить.              — Но я прошу тебя о другом. Поговори с Малфоем, извинись. Не ради того, чтобы выглядеть лучше, а ради него. Он заслуживает хотя бы этого.              Тишина тянулась слишком долго, словно сама комната ждала ответа. Гарри смотрел прямо, не отводя глаз, и впервые за долгое время не пытался смягчить сказанное. Он знал, что это просьба, которую Том воспримет как вызов, но всё равно произнёс её.              Том, напротив, не спешил. Он сидел неподвижно, тень от огня резала линию его лица, и в этой неподвижности не было ни колебания, ни смятения. Только ясное, холодное решение. Когда он заговорил, голос прозвучал спокойно, без нажима, будто это самое очевидное в мире:              — Нет.              Одно короткое слово разрезало воздух. Гарри моргнул, и уголок его губ дрогнул в усмешке — без радости, скорее с горьким знанием.              — Вот видишь, — тихо сказал он, — это и есть твоя самая большая проблема: ты делаешь вид, что я нужен тебе, но когда дело доходит до уступок, настоящих, важных — ты отказываешься.              Том не отвёл взгляда, напротив, подался чуть ближе, и в его глазах не было ни тени сомнения.              — Я брошу Лесли, если ты этого хочешь, — произнёс он ровно, — но извиняться я не стану.              Он сделал паузу, как будто хотел, чтобы каждое слово дошло до конца.              — Я — глава. Малфой сделал свой выбор: принял метку и принадлежит мне, и никакие извинения не изменят этого.              Слова легли тяжело, но уверенно. Гарри усмехнулся снова, на этот раз чуть шире, и опустил взгляд в огонь, чтобы скрыть слишком резкий отклик внутри. В груди что-то болезненно сжалось — потому что он знал: Том сказал правду. И в этой правде не было спасения.              Он почувствовал, как внутри разрастается всё то, что не помещалось в словах: усталость от вечной борьбы, желание поверить и невозможность поверить одновременно. И вместе с тем — то самое чувство, от которого он никогда не сможет отказаться, каким бы острым оно ни было.              — Я и не собирался рушить твою позицию, — сказал он, облокотившись на подлокотник кресла. Голос прозвучал тише, чем он хотел, но от этого не менее ясно. — Ты можешь быть главой, лидером, чем угодно, но Малфой не заслужил того, чтобы быть пешкой в твоей игре.              Том медленно выпрямился, и в его лице отразилась та самая сосредоточенность, которая всегда пугала и притягивала одновременно. Он не любил оправдываться, и Гарри это знал, но на этот раз ответа пришлось ждать недолго.              — Он сам сделал свой выбор, — сказал Том спокойно, почти бесстрастно, словно констатировал факт. — Никто не держал его за горло и не заставлял. Он знал, на что идёт, и всё равно пришёл ко мне.              Гарри сжал губы, но не перебил.              — Абракас принял метку, — продолжил Том, чуть наклонившись вперёд, и в его голосе появилась тяжёлая, но чёткая нота. — Это значит, что он решил жить ради моих целей, ради того, что я строю. И теперь его жизнь — часть этого. Он принадлежит не только мне, но и тому, что мы делаем.              — Может быть. Но это не отменяет его права на уважение.              Том нахмурился; в его голосе вспыхнула ревность, неспокойная и ясная.              — Я не понимаю, зачем ты его так защищаешь. Вы знакомы всего-ничего, для тебя он — никто.              Гарри едва заметно усмехнулся, хотя в груди всё стянуло от этого тона.              — Вот именно, Том. В этом и проблема: ты не понимаешь.              Том прищурился, и ревность в его глазах вспыхнула так ясно, что Гарри почувствовал — ещё немного, и она прорвётся словами. Он не ошибся.              — Скажи мне, — медленно произнёс Том, подаваясь ближе, — ты влюблён в него?              Гарри отшатнулся, но тот не дал пространства: подошёл вплотную, так, что между ними не осталось воздуха. Гарри почувствовал жар его дыхания на лице, и сердце ударилось о рёбра.              — Он для тебя важнее меня? — голос Тома стал низким, почти шипящим. — Ты готов ради него на всё?              Гарри открыл рот, но слова застряли. Том не отводил взгляда, будто пытаясь вырвать ответ прямо из его глаз.              — Вы целовались? — вопрос прозвучал так резко, что Гарри вздрогнул.              — Нет, — выдавил он, отступая на шаг, но натыкаясь на край кресла. — Нет, Том. Ты несёшь бред.              Он хотел уйти, разорвать эту близость, но Том не позволил. Его руки резко сомкнулись на запястьях Гарри, сжимая до боли. Гарри дернулся, но хватка была железной.              — Том, отпусти, — выдохнул он, пытаясь освободиться, но вместо этого почувствовал, как его резко притянули ближе, почти вжимая в кресло.              В глазах Тома горела ревность, ярость и что-то ещё, слишком тёмное и обжигающее. Гарри успел только повторить: «Ты несёшь бред», — и в ту же секунду Том наклонился и поцеловал его, грубо, требовательно, так, что у Гарри перехватило дыхание.              Поцелуй был яростным и настойчивым, будто Том пытался не столько дотронуться, сколько доказать себе право на это. Его пальцы вцепились в запястья Гарри до боли, удерживая так, что невозможно было вырваться, и горячее дыхание обжигало кожу.              Гарри замер на миг, ошеломлённый, но уже в следующее мгновение рванулся всем телом, оттолкнул его грудью и плечом. Том отшатнулся, но даже так не выпустил его руку из собственной хватки.              — Хватит! — голос сорвался на крик, резкий и глухой, но именно в этом крике была вся сила. — Том, очнись! Приди в себя!              Он стоял, тяжело дыша, дрожь пробегала по телу, и Гарри не сразу понял, что это не страх. Его не пугал Том — он знал, что тот не ударит, не пойдёт дальше, чем уже зашёл. Но напряжение, накопившееся в каждом мускуле, выливалось дрожью, и с этим нельзя было совладать.              Ему было неприятно — так, что кожа будто саднила от недавнего прикосновения, а губы жгло так сильно, что хотелось вымыть рот с мылом. Но в этом же жжении было другое: чужое, тягучее, опасное. Всё внутри требовало — продолжить. Снова шагнуть ближе, снова позволить, снова раствориться в этом.              Гарри стиснул зубы, закрыв глаза, и выдохнул резко, пытаясь выбросить из себя это наваждение. Он знал — это не его желание. Не то, чего он на самом деле хотел. Но оно было внутри, тяжёлое и сладкое, и от этого хотелось закричать ещё громче.              — Ты несёшь бред, — повторил он, голос дрожал не от слабости, а от того, что в нём боролись два противоположных импульса. — Я не позволю тебе превращать... это в доказательство силы.              Он поднял взгляд, встретив глаза Тома. В них всё ещё полыхала ревность, упрямство, тёмная жажда обладать. Но вместе с этим мелькнуло и нечто другое — осознание того, что Гарри не сломался, не поддался.              Том резко отстранился лишь на шаг, но хватку с запястий не отпустил. Его глаза полыхали так, будто огонь камина переселился в них. Голос сорвался криком — резким, яростным, рвущимся из глубины:              — Ты мой! Слышишь? Мой! Ты принадлежишь мне, и я не собираюсь отдавать тебя Малфою или кому-то ещё!              Слова ударили, как плеть. Гарри задыхался от злости не меньше, чем от недавнего поцелуя. Он дёрнул руками, наконец вырываясь, и шагнул вперёд, так, чтобы их лица оказались почти на одной линии, не позволяя Тому смотреть сверху вниз.              — Я не твой трофей, Том! — выкрикнул он, голос дрогнул, но от этого стал только резче. — Не твоя вещь, не метка в твоём списке!              Он дышал тяжело, чувствуя, как внутри всё горит от негодования.              — Я не влюблён в Малфоя, — продолжил Гарри, резко, чтобы не оставить места для сомнений, — но это не значит, что ты можешь вот так — брать и домогаться меня, будто я обязан принять это.              Слова вышли громче, чем он рассчитывал, и эхом ударились о стены. Его собственный крик резал слух, но он не пожалел ни об одном из них.              В комнате воцарилась тишина, наполненная гулом их дыхания. Гарри дрожал весь, от напряжения и злости, но взгляд держал твёрдо. Он знал: если уступит хоть на миг, Том сочтёт это разрешением.              Том выпрямился, его дыхание всё ещё было рваным, но голос зазвучал твёрже, чем прежде, как сталь, закалённая огнём.              — Ты можешь говорить что угодно, — произнёс он, и в этих словах не было ни капли сомнения, — но это не изменит того, что ты мой. Даже если сам этого не понимаешь.              Он шагнул ближе, и расстояние между ними вновь исчезло, словно Гарри, его отталкивания и крик были ничем.       — Раньше, — продолжил Том, и взгляд его стал ещё мрачнее, — я пытался отступить. Давал тебе пространство. Ждал, что ты сам решишь, что тебе нужно. Но я больше не собираюсь отступать.              Слова звучали не как оправдание, а как приговор. И Гарри ощутил, как в груди всё сжимается — от злости, от бессилия и от той силы, которую невозможно было не признать.              Он стоял, сжатый, дрожащий, но не отвёл взгляда. Внутри гулко звучала только одна мысль: если он сейчас уступит, то всё, за что он боролся эти месяцы, будет потеряно.              Он выдохнул медленно, распрямился и посмотрел прямо в глаза Тому. Тот ожидал сопротивления, может быть крика, новой попытки вырваться. Но Гарри вдруг стал слишком спокойным. И в этом спокойствии было куда больше опасности, чем в прежнем гневе.              — Убирайся, — сказал он тихо, но так твёрдо, что слова будто отсекли воздух между ними.              Том не сразу понял. Моргнул, нахмурился, сделал шаг вперёд, словно хотел снова навязать своё присутствие. Но Гарри не дрогнул, не отступил.              — Я сказал: убирайся, — повторил он уже громче, но всё так же ровно, — прочь отсюда.              Том замер, его глаза полыхнули, будто в них плеснуло пламя камина, но он не нашёл ответа сразу. Гарри видел, как в нём борется привычное желание подчинить и невозможность справиться с той силой, что вдруг появилась перед ним.              — Ты… — начал Том, но Гарри перебил, голосом спокойным, лишённым привычных колебаний:              — Я больше не собираюсь играть в эти игры. И не собираюсь возвращаться.              Он не кричал, но каждое слово падало как удар. Том напрягся, губы сжались в тонкую линию.              — Ты не уйдёшь, — выдавил он, и это прозвучало скорее как отчаянная уверенность, чем угроза.              Гарри шагнул к нему, и теперь уже сам стоял ближе, чем позволял прежде. Его глаза блестели от сдерживаемой злости, но голос оставался ледяным:              — Уйду. И ты этого не остановишь.              Том сделал движение, будто хотел схватить его снова, но Гарри резко отстранился и указал на дверь.       — Вон. Сейчас же.              В комнате повисла тишина, и теперь треск дров звучал слишком громко, будто камин единственный не боялся разорвать эту вязкую паузу. Том смотрел на него, и в этом взгляде не было привычной власти, лишь непонимание, смешанное с той же самой ревностью, которая толкала его минутами раньше. Но Гарри не дал ему времени на слова.              Он подошёл к двери, распахнул её и стоял, пока Том не двинулся. И только тогда, когда шаги прозвучали гулко по коридору, он закрыл её с таким хлопком, что стены отозвались эхом.              Тишина ударила сильнее, чем крик. Гарри стоял, прислонившись к дереву двери, чувствуя, как внутри всё рвётся на части. Он дышал часто, но дыхание постепенно выравнивалось. В груди не осталось того липкого ужаса, который Том пытался навязать; вместо него горела решимость, пусть и хрупкая, как стекло.              Он прошёл в комнату, остановился у кресла, там ещё ощущался след тепла, оставленного Томом. Гарри коснулся подлокотника и резко отдёрнул руку, будто обжёгся. Секунда — и он уже тянулся к сумке.              Вещей было немного: несколько книг, несколько свёртков с заметками, палочка, маховик. Он складывал их быстро, но не торопливо, с той самой сосредоточенностью, когда каждое движение становится выбором. Не дрожащими руками — твёрдыми.              Он не думал о том, куда идёт. В этом не было необходимости. Важно было только то, что он уходит. Из этой комнаты. Из этого вечера. Из этих игр, в которых всё решал не он.              Он застегнул сумку и поставил её у двери. Движения были спокойными, отточенными, ни единого лишнего жеста. Всё в нём теперь было собрано и прямолинейно, будто вместе с яростью пришла и долгожданная ясность.              Он бросил последний взгляд на камин. Огонь трещал так же, как раньше, словно ничего не изменилось, словно это был тот же самый вечер. Но Гарри уже не чувствовал в нём тепла. Лишь пустоту и холод, которые оставались после того, как слишком долго позволял себе верить.              Взмах палочки — и пламя угасло. Комната погрузилась в темноту.              Он взял сумку, расправил плечи и открыл дверь. В коридоре было тише, чем в комнате, и от этой тишины стало легче дышать. Гарри вышел, прикрыл за собой дверь и не обернулся.              Даже если он не справился, даже если провалился…              Он знал куда идти.