don't protect.

      Он появился в доме с настолько резким хлопком, будто сама магия не выдержала напряжения, что копилось в нем, кажется, годами. Сумка выскользнула из рук и глухо ударилась о пол, отозвавшись в пустых стенах коротким эхом. Плащ он стянул так, будто тот был врагом, и бросил куда попало, не заботясь, что ткань соскользнула на пол.       Гарри прошёл несколько шагов и остановился посреди гостиной, сердце всё ещё билось слишком быстро, дыхание сбивалось. Он провёл руками по лицу, но это не помогло — злость не уходила, хотелось швырнуть что-то в стену, вернуться и подраться с Томом или просто как-то выплеснуть все то, что было внутри. Он сам себе казался каким-то сосудом, в котором кто-то сделал дырку и теперь вода просто не могла остановиться, пока не вытечет полностью.       — Ненавижу тебя, — крикнул он в никуда, будто кто-то мог его все же услышать, — ненавижу, Том.       Он не боялся этих слов, но и облегчения они не приносили. Наверное, эти слова нужно было говорить глаза в глаза, а не так, после побега, будто прячась. Раньше он так и делал: ссорясь с Малфоем, он никогда не убегал, не молчал, а высказывал все и сразу, ругался, дрался, выгрызая право на свое мнение, но с Томом… Да, он, конечно, спорил с ним, не соглашался, высказывал свое мнение, но его собственный огонь казался каким-то прирученным, безопасным. Если раньше он был Адским пламенем, то теперь походил на костер в баночке, что колдовала Гермиона каждую зиму.       — Я не позволю, — выдохнул он, — не позволю считать меня вещью. И не позволю гасить мой огонь!       Он сказал это вслух, словно клятву, но вместе с тем внутри что-то предательски отзывалось: а если снова? А если не удержится? Эта мысль больно ударила по самолюбию, и Гарри резко поднялся, пытаясь сбросить с себя саму мысль о том, что может еще хоть раз поддаться.       Нельзя! Это говорила голова, это говорила их история, да даже сердце не хотело этой близости, но проклятое тело все равно рвалось ответить, рвалось продолжить… Он сунул руку в карман, нащупывая там маховик, аккуратно погладил его грани и наконец прикрыл глаза. Одно движение — и он вернётся в своё время. Там его ждали дела, миссия, будущее, где у всего была цель. Здесь же — хаос, чужие лица, вечная боль и сомнения.       Он закрыл глаза, крепче сжал маховик в ладони и на миг ему действительно захотелось всё закончить и просто уйти. Вернуться туда, где не нужно ежедневно выбирать кому верить, а кого отталкивать.       Но он не мог, просто не имел права, ведь его миссия была здесь, и даже если было мерзко, даже если чувства душили — нужно было остаться. Да и только здесь у него была возможность пройти войну самому, без прикрытий и легенд. Здесь он мог доказать, что не бежит.       Он медленно отпустил маховик, пытаясь дышать спокойнее.       — Не сейчас, — сказал он тихо, почти шёпотом, — это было бы слишком похоже на трусость.       Он отступил на шаг, обхватил голову руками. Усталость наваливалась всё сильнее, а внутри кипело столько мыслей, что казалось — он взорвётся, если не найдёт способ выключиться. Гарри пошёл на кухню, открыл шкафчик с зельями, и его пальцы почти сразу нашли знакомый флакон — зелье Сна без сновидений.       Он достал его и задержался, глядя сквозь мутное стекло. Если он сейчас выпьет, то ночь пройдёт молча, без снов и воспоминаний. Завтра он проснётся и решит, что делать, потому что сегодня у него просто не хватало сил и, наверное, здравого смысла.       Он открыл флакон, сделал глоток, и горечь обожгла язык, жидкость неприятно осела в горле.       — Утро решит, — пробормотал он, внутренне надеясь, что так оно и будет.       Он вернулся в спальню и опустился на кровать, даже не раздеваясь. Тело сразу утонуло в матрасе, веки стали тяжелыми, магия зелья тянула его вниз, в темноту, и впервые за долгие месяцы Гарри был благодарен этому ощущению.       Последняя мысль перед тем, как сон окончательно накрыл его, была короткой и ясной: лучше ночь без снов, чем ещё один вечер с Томом внутри головы.

***

      Утро оказалось слишком тихим, особенно по сравнению с тем штормом, что настиг его вчера ночью. Гарри проснулся оттого, что солнце врезалось в лицо сквозь неплотно занавешенные окна, и первое время ему казалось, будто прошла целая вечность с тех пор, как он заснул. Тело было удивительно тяжёлым, но в голове царила та редкая пустота, которая наступала только после Зелья сна без сновидений. Ни Тома, ни криков, ни образов — просто тишина.       Он сел на кровати, уткнулся ладонями в глаза и тяжело выдохнул. Сердце стучало ровнее, чем ночью, но злость всё ещё отзывалась в груди, только не горячим огнём, а глухим, холодным эхом.       Нужно встать. Нужно что-то сделать. Нельзя снова сидеть в этих стенах, пока всё внутри горит.       Он поднялся, быстро умылся, накинул лёгкий свитер и куртку. Решение, вчера казавшееся какой-то неясной дымкой, сейчас оформилось в нечто правильное. Сейчас остались только правильные шаги: выдохнуть, побыть человеком и окунуться в новый омут с головой.       По дороге он зашёл в знакомую пекарню, которая летом успела стать его любимой. Воздух там был густой, тёплый, полный запаха масла и сахара. Гарри, не думая, купил несколько ещё горячих булочек с апельсиновой начинкой — те самые, что любила Карин. Он не мог объяснить, зачем это сделал, но это действие оказалось легче всех слов, что крутил у себя в голове.       Может Карин и не поможет ему, да и не могла она, но она могла дать простое человеческое тепло и поддержку, уверенность, что жизнь не сосредоточена на Томе и всем, что того окружает.       Дом Карин, как всегда, выделялся из остальных на улице. В нём не было строгих линий — занавески в цветных разводах, сотни маленьких предметов на полках, будто каждый из них имел свою историю, бесконечные разномастные ковры, которые невозможно было представить рядом. Возле входа висели стеклянные подвески: они тихо зазвенели, едва коснувшись друг друга, и Гарри невольно вспомнил Рождество, которое он провёл здесь.       Тогда дом казался таким же странным и тёплым, как сама Карин и её родители — шумным, светлым, с какой-то внутренней силой, которую он не умел описать. И это было настоящей магией: все в девушке, ее семье и доме состояло из совершенно несочетаемых вещей, которые именно в них удивительным образом выстраивались в гармоничную картинку.       Он постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь. Внутри пахло травами и дымом — аромат держался стойко, смешиваясь с запахом старого дерева и воска, и приносил чувство какого-то удивительного единения с миром.       — Гарри? — голос Карин донёсся из глубины дома, лёгкий и удивлённый, — не знала что ты уже в городе!       Она вышла из-за перегородки, босиком, в длинной футболке и шортах, волосы собраны в небрежный пучок, и на миг Гарри стало легче просто оттого, что её присутствие было настоящим. Она казалась смесью Гермионы и Полумны и, наверное, именно из-за этого они так быстро нашли общий язык.       — Принёс тебе завтрак, — он поднял пакет, — булочки с апельсином.       — О, ты герой, — Карин улыбнулась и почти вырвала пакет у него из рук, — садись, я сейчас сделаю кофе.       Гарри устроился на низком диванчике у окна. Стеклянные подвески над головой покачивались от сквозняка и кидали на стены цветные пятна, и казалось, будто они сидят не в доме, а внутри витража.       Карин вернулась с кофейником, две кружки поставила на стол, рядом высыпала булочки и сырные тосты. Она, даже не успев сесть, отломила кусок булочки и с наслаждением закатила глаза.       — Вот за это можно простить тебе всё, — сказала она с полным ртом, — даже то, что ты свалился ко мне ни свет ни заря и не отвечал на мои письма две недели!       — Не обещаю, что исправлюсь, но точно буду спонсировать тебя булками за каждую свою пропажу!       — Мерлин с тобой, — улыбнулась девушка, разливая кофе по чашкам, — знаешь как подлизаться. Если к старости я буду до безобразия толстой, то это будет лишь твоя вина, так и знай!       Девушка начала болтать о какой-то соседке, что недавно переехала в соседний дом и хотела потравить всех кур, потому что те — шпионы Гриндевальда, а затем о своем новом хобби — вязании, перескакивая с темы на тему так быстро, что оставалось только удивляться, как все эти логические связи рождались в её голове. Гарри и не пытался встревать — было приятно просто слушать про обычную жизнь, не нагружая себя.       В какой-то момент девушка остановилась и посмотрела на него внимательнее. В её взгляде не было ни осуждения, ни лишних вопросов, только мягкое ожидание.       — Что-то случилось?       Гарри опустил глаза на кружку, словно пытаясь по кофейной гуще понять, что именно стоило сейчас сказать.       — Я ухожу, — сказал он наконец, — на войну.       Слова прозвучали спокойнее, чем он ожидал. Но внутри что-то всё равно кольнуло — не страх и не сожаление, скорее ощущение, что теперь они стали реальностью. Как будто идея, что жила в нем уже какое-то время, вдруг в миг стала правдой. Той, которую уже не отодвинуть и от которой не отмахнуться: оставалось только идти вперед.       Карин не ахнула, не стала убеждать его передумать или рассказывать про ужасы войны. Она только молча кивнула, будто давно ждала этих слов. Будто и правда знала, что он уже переживал другую войну, что воевал каждый день, что это решение — лишь закономерный итог всей его жизни.       — Тогда тебе и правда нужно было булочек, — мягко сказала она и положила ладонь на его руку, — чтобы не забыть, что жизнь — это ещё и такие простые вещи.       Гарри поднял на неё глаза и лишь молча удивился тому, как ему везло на хороших людей в любой из реальностей.       — Ну ладно, но смотри, геройствовать там не вздумай. У них и без тебя хватает горячих голов.       — Я постараюсь, — отозвался Гарри, и оба прекрасно знали, что это пустое обещание.       Карин ушла в соседнюю комнату и вернулась с маленькой деревянной коробочкой.              — На, держи, — сказала она просто.       Внутри оказался амулет — круглый кусочек дерева с тонкими линиями, переплетёнными, как корни. — Это не прям защитный амулет, — сказала Карин, словно извиняясь, — просто вещица с похожими свойствами. Но я хочу, чтобы она напоминала: у тебя есть выбор даже тогда, когда кажется, что его нет.       Гарри сжал амулет в ладони, почувствовал тепло дерева.       — Спасибо, — тихо произнёс он.       — Возвращайся, — улыбнулась Карин, прикрывая глаза, — потому что ты обещал мне булочек, а булочные клятвы нельзя нарушать!       Они ещё немного поговорили о пустяках: о том, что соседи опять шумели из-за пикси, о том, что лавочник на углу снова обманывает с весами. И Гарри поймал себя на мысли, что именно эта простота и держит его на плаву.       Когда он вышел на улицу, воздух был густ с запахами зелий и дыма. На груди висел новый амулет, а на запястье под рукавом привычно тянул браслет Тома. Два напоминания, два якоря — одно тёплое, деревянное, другое холодное, металлическое.       Он опустил голову и ускорил шаг. Решение было принято.

***

      Дорога постепенно выводила Гарри к окраине города, туда, где привычные лавки и жилые дома сменялись более тяжёлой картиной. Тут уже не было витрин с мерцающими кристаллами или уличных музыкантов, заманивающих прохожих мелодиями. Вместо этого — вереницы усталых лиц, люди в одинаковых серых плащах, метки патрулей на рукавах и низкие, почти невесёлые разговоры. Казалось, что даже воздух становился суше и тяжелее, будто сама земля готовилась к шагам солдат.       Гарри свернул за угол и увидел лагерь. На первый взгляд — беспорядочное скопление палаток и костров, но стоило приглядеться, и порядок становился очевидным: палатки стояли ровными рядами, костры жгли в строго отведённых местах, у каждого костра дежурили по двое. Казалось, здесь всё подчинялось одному ритму — резкому, сухому, но необходимому.       У ворот, представлявших собой две вбитые в землю балки с натянутым канатом, толпилась очередь добровольцев. Кто-то держал в руках чемодан, кто-то прижимал к груди палочку, как последний якорь. Были здесь и мальчишки, едва окончившие школу, и взрослые мужчины, у которых в глазах стояла усталость, а на щеках виднелась щетина в три дня. И не только мужчины: девушки, женщины, даже те, кто казался старше Дамблдора — почему-то он никогда не думал, что у войны может быть настолько женское лицо. Гарри поймал себя на том, что смотрит на них не как на случайных людей, а как на будущих товарищей по роте, тех, чьи лица потом, возможно, будут сниться ему ночами.       В стороне стояли ведьмы в строгих мантиях, записывающие что-то в длинные списки. Возле них — маги, проверяющие добровольцев: короткие заклинания, вспышки света, и очередь двигалась дальше. В воздухе пахло гарью, дымом костров и чем-то металлическим, напоминающим железо.       Гарри остановился на краю, огляделся. В этом месте не было ни показного блеска Министерства, ни привычного уюта Хогвартса. Здесь всё говорило о войне: оружие, подготовка, усталые лица и молчание, в котором не было места для лишних слов.       — Следующий! — крикнул хриплый голос.       Очередь сдвинулась, и Гарри, вздрогнув от неожиданности, шагнул вперед следом за всеми.       Гарри ждал своей очереди и чувствовал, как вместе с нетерпением в груди расправляется странная лёгкость. Здесь он был не Гарри Поттером, не «Мальчиком, который выжил», не «лидером» и «надеждой», не «знаменем», нуждающимся в защите… Он был частью толпы, одним из сотни, никто не смотрел на него как на избранного, и это ощущение оказалось неожиданно приятным, почти освобождающим.       Ведь на деле он и был таким: обычным, многого не умеющим, не знающим настоящих сражений и вкуса войны. Все миссии, в которых он участвовал, были тщательно выбраны, подобраны так, чтобы он лишь учился воевать, но не получал чего-то большего чем пара царапин. Он не жил в лагерях, не подрывался по тревоге без выбора идти или нет, он был игроком на лавке запасных, но получал всю славу себе, будто в одиночку справлялся с той войной.       Когда подошёл его черёд, он шагнул внутрь большой палатки. Воздух там был душным, пропитанным дымом и потом. За длинным столом сидели несколько магов — серьёзные, молчаливые, с виду совсем не похожие на чиновников. В их движениях чувствовался опыт: ни лишних жестов, ни длинных фраз. Они проверяли списки, записывали данные и тут же отсеивали тех, кто не подходил.       Гарри на миг задержал взгляд на их лицах и понял: это место, где не будет ни жалости, ни поблажек. И именно это ему и было нужно.       — Имя, — бросил первый, не поднимая глаз.       — Гарри Фаррел, — отозвался он, и чужое имя опять резануло по сознанию. Он повторял его уже не раз, но каждый раз оно отзывалось странной пустотой: не он, и всё же — он.       — Возраст.       — Двадцать.       Женщина в очках подняла голову, глядя на него чуть внимательнее.       — Специализация?       — Боевые заклинания. Защита.       Она слегка прищурилась, пальцы замерли над пером.       — Школьный уровень?       Гарри на миг замялся. Всё внутри протестовало против лжи, но правды он всё равно сказать не мог. Он был неплохим бойцом, это факт. Даже Грюм отмечал его способности к магии, но все же способности были не всем: опыта катастрофически не хватало, и оттого его общий уровень был чуть выше среднего.       — Нет, обучался дополнительно и был привлечён к нескольким военным операциям по долгу службы.       И в голове сразу вспыхнули картинки: не эти, не здешние. Не плакаты с лицом Гриндевальда, не его сторонники. Совсем другие тени. Чёрные мантии, белые маски, магия, рвущая плоть и воздух. И крик, такой настоящий, что Гарри едва удержал дыхание. Он сказал «операции против Гриндевальда», а в памяти стояло «Волан-де-Морт». Он вспомнил, как врывался в дома, как стоял плечом к плечу с Аврорами, как видел смерть и понимал, что она неизбежна. Всё это нельзя было озвучить.       — Где именно? — вмешался худой, с остриженными висками.       — Британия, — коротко ответил Гарри. — Несколько рейдов против сторонников Гриндевальда.       Слова звучали чужими. Ему показалось, что они повисли в воздухе слишком плоско, без крови и боли, которые за ними стояли.       — Уровень ближнего боя?       — Выше среднего. — И он вспомнил: удары палочек так близко, что приходилось бить кулаком; тренировочные залы Хогвартса, где всё было против правил, но ради выживания; Грюма, который говорил: «Ты должен уметь драться, даже если у тебя отнимут палочку».       — Колдомагия?       — Основы, — честно сказал он, — без углубления, но могу продержаться до прибытия помощи и помочь в этом остальным.       Снова переглянулись. Гарри почувствовал, как внутри растёт напряжение. Их равнодушие сбивало с толку: они не удивлялись, не расспрашивали лишнего, а просто сверяли данные. Ему казалось, что он стоит на краю — ещё шаг, и его отсеют.       — Палочка, — коротко бросил проверяющий.       Гарри достал её. Пальцы чуть дрогнули, и он крепче сжал рукоять. Он вспомнил, как держал её, когда впервые бросил «Экспеллиармус» в лицо человеку, который не хотел отступать. Тогда это казалось подвигом, а сейчас — только рутиной. Сейчас он бы бросил Аваду и этот факт его совсем не красил.       — Мишень.       В дальнем углу висел деревянный щит. Гарри поднял палочку, и внутри что-то щёлкнуло — привычное, отточенное.       — Редукто, — произнёс он.       Щит треснул и разлетелся на куски. Он не стал ждать команды и тут же ударил ещё: «Импедимента». Манекен, подвешенный на цепях, отлетел назад и глухо ударился о землю.       — Хватит, — сказал маг, и его голос был ровным, без эмоций. Гарри, почти выпустивший новое заклинание, тут же остановился, опуская палочку.       Остальные что-то записали. Женщина в очках даже не подняла взгляда:       — Пехота. Штурмовики, но решение за командиром Роули.       Имя командира прозвучало твёрдо, будто точка в приговоре. Гарри кивнул и развернулся к выходу.       Воздух снаружи ударил холодом. Очередь всё ещё гудела у входа, кто-то нервно сжимал пальцы, кто-то шептал заклинания под нос. Гарри посмотрел на них и понял: он — один из них. Не больше и не меньше. Не избранный, не спаситель, а действительно просто парень с палочкой, который пришёл на войну.       И впервые за долгое время слово «война» принесло ему облегчение.       Его попросили пройти в другую палатку — чуть в стороне от основного входа. Она была меньше, грубее: брезент, провисший под тяжестью дождей, деревянные подпорки, вбитые кое-как. У входа стоял парень с нашивкой, молча пропуская каждого, кто выходил из очереди и держал в руках серый листок с отметками.       Гарри протянул свой, парень мельком глянул и кивнул:       — Внутрь. Ждите.       Он откинул полог и шагнул в темноватое пространство.       Внутри пахло сырым деревом и человеческим потом. Скамьи стояли вдоль стен, освещённые тусклым заклинанием над головой. Несколько человек уже сидели, каждый по-своему сгорбившись, будто прятал в себе и усталость, и решимость.       Гарри прошёл мимо, чувствуя на себе короткие взгляды, и опустился на свободное место у стены. Дерево под ним заскрипело, и звук показался слишком громким.       Он опёрся локтями о колени и впервые за утро позволил себе просто смотреть.       Рядом сидел мужчина лет сорока, широкоплечий, с натруженными руками. В его взгляде не было ни страха, ни надежды — только усталое согласие с тем, что он здесь. Он вертел в пальцах старую монету, проводя большим пальцем по рельефу так сосредоточенно, будто от этого зависело что-то большее. Гарри невольно подумал: у него, наверное, есть семья. И эта монета — напоминание.       Чуть дальше, через пустое место, сидела девушка — совсем молодая, может, на год старше Гарри. Волосы собраны в тугой узел, пальцы сжаты в кулаки. Она смотрела в пол, не мигая, и от её неподвижности веяло странным упрямством. Гарри отметил, как побелели костяшки её пальцев: слишком крепко держит себя, чтобы не разойтись на части.       У противоположной стены расположились двое парней. Один явно был из деревни: простая рубаха, потёртая мантия, руки — грубые, в мозолях. Другой — его полная противоположность: в аккуратном, хоть и старомодном костюме, с подтянутой спиной, как будто даже здесь он держал осанку. Они не разговаривали, но сидели так близко, что казалось, они всё равно вместе, связаны чем-то невидимым.       Гарри переводил взгляд от лица к лицу и ощущал, как внутри нарастает странная тяжесть: никто здесь не был случайным, у каждого была своя причина. Кто-то пришёл, потому что иначе не мог; кто-то — потому что считал это долгом; кто-то — потому что некуда было возвращаться.       Снаружи донеслись шаги. Полог палатки приподнялся, и внутрь вошло ещё несколько человек. Сначала долговязый парень, по виду вчерашний школьник, с дрожащими руками и губами, поджатыми в тонкую линию. Следом за ним — мужчина с хмурым взглядом и густой бородой, от которого пахло табаком и потом. И ещё один — невысокий, с быстрым взглядом, которым он цеплялся за всё вокруг, будто искал врагов даже здесь.       Они расселись, и палатка снова погрузилась в тягучее молчание.       Гарри поймал себя на том, что пытается угадать, кто из них выживет. Эта мысль ударила холодом: он знал, как это бывает. В его времени, во время операций, он уже видел лица, которые исчезали через день-два, и каждый раз в груди оставалась дыра. Здесь будет то же самое. Но он всё равно сидел, рассматривал каждого, будто хотел запомнить, хотя понимал: забыть потом он всё равно не сможет.       Через какое-то время полог снова приподнялся, и внутрь вошёл человек в форме. Он оглядел всех быстрым, цепким взглядом и сказал.       — Будете заходить по одному к командиру Роули. Он с вами побеседует. Ждите, пока вас позовут.       И вышел так же быстро.       Тишина снова вернулась, ещё плотнее.       Гарри откинулся на спинку, чувствуя, как скамья врезается в лопатки. Он взглянул на свои руки: на запястье блеснул браслет, подаренный Томом, и под рубашкой ощущался новый амулет от Карин. Он сжал пальцы в кулак, спрятав оба символа, и опустил взгляд.       Время тянулось вязко. За пологом слышались голоса: кто-то заходил, через несколько минут выходил. Иногда лица возвращались спокойными, иногда — мрачными, но все одинаково молчаливыми.       Один за другим соседи по скамье поднимались и уходили. Гарри всё ждал, ощущая, как с каждой минутой внутри крепнет решимость и вместе с ней — тревога.       Наконец полог снова приподнялся, и голос снаружи назвал:       — Фаррел.       Гарри поднялся, отряхнул несуществующую пыль на коленях и шагнул вперёд.       Полог палатки оказался тяжелее, чем Гарри ожидал. Он откинул его, шагнул внутрь и сразу ощутил резкий запах дыма, старого дерева и табака. Здесь всё было иначе, чем в зале с отбором: не безликая процедура, а личное пространство одного человека.       За широким столом сидел мужчина лет пятидесяти или чуть больше. Седина густо пробивалась в тёмных волосах, на лице глубокие морщины, но глаза — живые, цепкие, такие, что сразу видно: этот человек видел слишком многое и привык разглядывать людей насквозь. Он сидел не прямо, а чуть развалившись в кресле, одна нога вытянута, в руках трубка, из которой тянулся тонкий дымок. На столе — не аккуратно разложенные бумаги, а стопки, будто он их больше мял и перекладывал, чем заполнял.       — Ну что ж, — хрипловато сказал он, окинув Гарри взглядом, — ещё один герой. Заходи, садись.       Гарри опустился на стул напротив и сразу почувствовал, что обстановка давит: этот человек не был чиновником из Министерства, его не интересовали пустые и правильные ответы. Он словно собирался вытрясти из Гарри всё, что тот прятал за словами.       — Так, Фаррел, значит? — Роули заглянул в лежавший перед ним список и снова перевёл глаза на Гарри. — Имя у нас есть, краткие данные тоже. А вот что за человек под ним стоит — это мне и надо понять.       Он подался вперёд, облокотился локтями о стол.       — Давай по порядку. Зачем ты пришёл? Тут не прогулка, ты же понимаешь. В грязь, в кровь, в холод. У нас романтики долго не живут.       Гарри почувствовал, как внутри всё поднимается к горлу — злость, усталость, желание доказать. Но он вздохнул и ответил честно:       — Потому что хочу быть частью. Если все прячутся за чужими спинами, война никогда не кончится.       — Часть, значит, — повторил Роули и ухмыльнулся уголком губ. — Ну, уже лучше, чем «хочу подвигов». Или подвиги были?       — Несколько раз, — уклончиво сказал Гарри, — в боевых операциях тоже участвовал.       — Сколько раз палочку в грязи терял? — Роули прищурился, и в его голосе мелькнула усмешка.       — Ни разу. Но могу продержаться без палочки против одного противника.       — Ну-ну, проверим, — он кивнул. — Ладно, а цели какие? Хочешь просто дожить до конца и получить выплаты или геройствовать продолжишь?       — Хочу пройти войну, — сказал Гарри тихо, — и выйти из неё живым.       «Хоть из одной». Эта мысль так и осталась невысказанной, но для Гарри она была важнейшей. Не просто пройти войну, не помочь стране, не приблизить победу — только выйти из войны живым.       Роули долго смотрел на него. Морщины на лице смягчились, но в глазах всё равно оставалось что-то цепкое.       — Честно сказал, — пробормотал он, — обычно все твердят про честь, про Родину, про великие лозунги. Но правда вот она — все хотят дожить. Молодец, парень.       Он сделал паузу, переложил трубку из одной руки в другую, и только потом спросил:       — Слушай, а тебя как вообще Отдел тайн отпустил?       Гарри вздрогнул, не сразу понимая, к чему это.       — Простите?       Роули усмехнулся шире.       — Ну не делай вид, что не понял. «Фаррел» — это не фамилия, это же натуральная кличка. Я сам когда-то там работал, сам несколько раз так представлялся, уж можешь не юлить. Нет Фаррелов уже давно, есть только Министерство, что удачно это забывает.       Он наклонился чуть ближе, и дым от трубки повис между ними лёгким облаком.       — Так что я тебя вижу, парень. И уж точно не приму за простачка.       — Какая бы у меня ни была фамилия, она не мешает мне быть солдатом.       Роули хмыкнул, глядя на него исподлобья.       — Ну и ответ… Но скажи честно: тебя не выгнали? Потому что из Отдела тайн живыми обычно не уходят.       Сердце Гарри пропустило удар. Он не ожидал такого прямого вопроса. Легенда была отточена, удостоверение — настоящее, но Роули говорил так, будто уже всё знает. Гарри чуть опустил голову, собираясь с мыслями. И вдруг понял: лучшее — это простая уверенность, без объяснений.       — Я и не уходил, — произнёс он. — Таких, как я, не отпускают.       Роули всмотрелся в него ещё раз, потом неожиданно расхохотался. Смех у него был хриплый, срывающийся, но не злой.       — Вот это уже похоже на правду. Вижу, не из робкого десятка, а если правда из их команды — значит, толк будет. Там ребята толковые, соображают быстро, руки крепкие, а такие нам нужны.       Он стряхнул пепел в глиняную чашу и ткнул пальцем в Гарри:       — Но чтоб знал, никаких поблажек не будет. У нас не контора, и не твой Отдел Тайн. Здесь всё просто: захочешь особого отношения — заслужи.       Гарри почувствовал, как напряжение отпускает. Он кивнул, стараясь не улыбнуться — не время.       — Я и не прошу.       — И правильно, — Роули снова усмехнулся. — Скажу тебе так, парень: будь ты моим сыном, я бы тебя ремнём отходил и дома запер. Чтобы и шагу без спроса не сделал. Молод ещё, чтобы соваться под пули. Штурм-отряд это тебе не песочница, тут умирают каждый день, даже имена не все успевают запомнить.       Гарри выпрямился и сказал почти шёпотом, но твёрдо:       — Я обещаю выжить.       Повисла пауза. Роули ещё несколько секунд молча смотрел на него, словно проверял, не дрогнет ли взгляд. Потом махнул рукой, будто отгоняя лишние слова.       — Ну что ж. Обещания на войне — пустое дело, но пусть будет так. Посмотрим, как держишься в строю.       Он сделал пометку в журнале, потом добавил, чуть мягче, чем прежде:       — Только не разочаруй меня, Фаррел.       Он вышел из палатки и тут же попал в оборот: ему и еще паре человек выдали портключи и они переместились в их будущий лагерь. Здесь было все иначе, но осмотреться им не дали, новеньких тут же повели на инструктаж.       Инструктаж занял ровно семь минут. Рослый, обветренный мужчина с нашивкой в виде сломанной палочки на рукаве прошелся перед новым пополнением, его голос был хриплым и монотонным, будто он читал заклинание от сглаза.       — Не геройствовать. Не высовываться без команды. В темноте — светить, но не слепить себя. При штурме — за мной или Роули и только так. Кто отстал — сам виноват. Раненого тащит тот, кто ближе. Умирающего — добивать, если нельзя быстро унести. Врага — добивать всегда. Вопросы?       Вопросов не было. Воздух был густым от молчания и страха, который никто не решался озвучить.       Выдача формы проходила в соседней палатке. Гарри вместе с другими получил сверток из грубой серой ткани. Внутри — поношенный плащ с простейшими защитными чарами, пару прочных брюк, толстую рубаху, куртку и сапоги, которые явно видели не одного хозяина. Сапоги оказались на полразмера велики, но на это никто не обратил внимания. Гарри лишь спокойно уменьшил их до нужного размера, даже не задумываясь над этим действием. Старая форма не имела запаха чужого пота — ее, видимо, обрабатывали сильным очищающим заклинанием, но от этого она пахла еще более безлико и чужеродно.       Его определили в палатку номер восемь. Внутри стояли двухъярусные нары, на которых сидели и лежали человек десять. Места на нижней полке у стены уже не было, и Гарри, не говоря ни слова, забросил свой тощий вещмешок на верхний ярус. Он только начал развязывать шнурки сапог, чтобы переобуться, как снаружи резко, пронзительно взвыла сирена.       Звук впивался в уши, в мозг, в кости. Он был не магическим, а чисто маггловским — металлическим и безжалостным.       — Подъем! Штурмовой отряд, построение у ворот! Быстро, черти зеленые! — заорал чей-то голос, заглушая сирену.       В палатке засуетились. Кто-то ругался, спрыгивая с нар, кто-то торопливо хватал палочки. Гарри замер на секунду, сердце заколотилось где-то в горле. Он так и не успел ни разу толком надеть эту проклятую форму. Схватив лишь выданную куртку и на ходу накинув ее на плечи, он выскочил из палатки всеми за остальными.       У ворот лагеря уже формировалась колонна. Лица были бледные, сжатые. Никто не смотрел по сторонам. Командир Роули, уже в полной боевой экипировке, стоял на небольшом возвышении. Его лицо было каменным.       — Получили задачу. Береговой форпост. Враг укрепился, пытается контролировать переправу, поэтому наша задача — выбить. Быстро и грязно. Никаких вопросов. Построиться в колонну по двое. За мной.       Никаких ободряющих речей. Никаких «за Родину». Только приказ. Гарри втиснулся в строй, чувствуя, как соседний по колонне парень, тот самый долговязый новобранец, мелко дрожит.       — Трансгрессия? — кто-то спросил у сержанта.       — Защиты сняли на полосу. Только на точку высадки. Готовьтесь, будет некомфортно.       Гарри лишь сильнее сжал свою палочку. Ощущение было знакомым — то самое сдавливание, выворачивание и полная дезориентация. Но здесь это было грубее, резче, будто их не переносили, а вышвыривали сквозь пространство.       Очнулся он уже на коленях, на сырой, холодной земле. Вокруг хрипели и поднимались другие. Воздух был другим — влажным, соленым, с примесью гари и чего-то сладковато-гнилостного. Впереди, в сумерках, темнел силуэт каменного укрепления. Оттуда доносились отдаленные крики и вспышки заклинаний.       — Вперед! Не кучковаться! — рявкнул Роули, уже поднимаясь в полный рост и вытягивая палочку. — Первый взвод — за мной на пролом! Второй — прикрывает фланги!       Бежать пришлось сразу, с места, не оглядываясь. Земля под ногами была рыхлой, вязкой, и сапоги тут же набрали воды и грязи. Он бежал, сгорбившись, стараясь не отставать от темной спины впереди бегущего солдата.       Первый луч вражеского заклинания просвистел где-то сбоку, ослепительно-зеленый, и врезался в землю, вырвав кусок дерна. Крик позади заставил его обернуться. Долговязый парень, его сосед по колонне, замер в неестественной позе и рухнул на землю. Его глаза были широко открыты, в них не было ни страха, ни удивления — лишь пустота.       «Умирающего — добивать, если нельзя быстро унести».       Добьет ли его кто-то? Или он так и будет лежать? У Гарри не было времени думать. Новый залп заклинаний обрушился на их строй. Кто-то вскрикнул, кто-то упал. Кто-то рядом с Гарри начал палить без разбора, ослепленный страхом.       — Эй, новичок! Целься, черт возьми! — кто-то грубо толкнул его плечом, и Гарри понял, что стоило двигаться.       Он не кивнул. Не извинился. Внутри него что-то щёлкнуло. Знакомое. Тот самый холодок, что сжимал желудок в Министерстве, в Запретном лесу, в тех ночных вылазках, что Дамблдор и Грюм называли «тренировками». Это не была храбрость. Это был инстинкт выживания, отточенный в другой войне.       Его взгляд резко сфокусировался. Он пригнулся ниже, его тело само приняло низкую, неустойчивую стойку, которую он отрабатывал с Грюмом. «На войне не стреляют заклинаниями — стреляют углами». Воспоминание прозвучало в голове четко, как приказ. Вместо слепого бега вперед он рванулся зигзагом, прижимаясь к груде камней. Луч изумрудного света врезался в землю точно в том месте, где он был секунду назад. Гарри не стал искать, откуда стреляли. Он резко развернулся и швырнул в сторону вспышки немое оглушающее. Не чтобы попасть, а чтобы заставить противника спрятаться.       — Прикрывай левый фланг! — рявкнул он тому, кто толкнул его секунду назад, и его голос прозвучал хрипло, но властно, не оставляя пространства для возражений.       Он не ждал ответа. Рванувшись дальше, он на ходу наложил на себя простейший щит — не идеальный, дрожащий, но он был. Это было не то изящное, отработанное в тысячный раз движение, что он демонстрировал Тому. Это был грубый, функциональный жест, цель которого — отвести удар, а не победить в дуэли.       Впереди, у подножия стены, завязалась рукопашная. Магия смешалась с холодным железом. Гарри увидел, как один из их солдат, зажатый двумя противниками, отбивался палочкой, как дубиной. Решение пришло мгновенно. Он не стал целиться в врагов — слишком высок риск промаха по своему. Вместо этого он резко выкрикнул «Бомбарда», целясь в землю у ног атакующих.       Заклинание сработало и взрыв грязи и щебня ослепил и отбросил противников, дав своему секунду на передышку. Солдат, вырвавшись, метнул на Гарри короткий, полный не то удивления, не то благодарности взгляд, прежде чем развернуться к новому противнику.       Гарри не останавливался. Дыхание рвало грудь, сапоги увязали в грязи, сердце колотилось как бешеное. Но его разум работал с пугающей ясностью. Он не был новичком в хаосе, он был его продуктом. Каждый крик, каждое заклинание, каждый запах гари и крови — все это было до жуткого знакомо. Другая война, другое время, но те же ужасные, первобытные инстинкты.       Он увидел Роули, который с горсткой бойцов пробивался к главным воротам форпоста. Командир отбивался сразу от троих, его щит трещал под ударами. Гарри, не раздумывая, прицелился не в атакующих, а в массивную каменную глыбу, нависавшую над одним из них.       — Редукто! — его голос сорвался на крик.       Камень рухнул, заставив противников Роули отпрыгнуть в стороны. Одного из них, потерявшего равновесие, командир добил коротким, точным красным лучом.       Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах Роули не было одобрения. Не было благодарности. Был лишь холодный, быстрый анализ. «Полезный». Этого было достаточно.       — Фаррел! Ко мне! — скомандовал Роули, и Гарри, отшвырнув от себя очередное заклинание, рванулся к нему, в самое пекло.       Он не был героем. Он не чувствовал ярости или отваги. Только ледяную, методичную целесообразность. Он делал то, чему его научили. Выживать. И на этой войне, и на той. Разница была лишь в цвете мантий противника и в имени врага. Ад был один и тот же. И Гарри, к своему ужасу и облегчению, чувствовал, что знает здесь каждую трещинку.       Роули не стал тратить время на слова. Он лишь кивком указал на массивные дубовые ворота, из-за которых неслись приглушенные крики и звон металла.       — Щит! — рявкнул он, и Гарри понял без пояснений.       Он встал плечом к плечу с другим бойцом, подняв палочку. «Протего!» — выкрикнули они почти синхронно. Полупрозрачный купол дрогнул, но выстоял под градом заклинаний. Гарри почувствовал, как магия вытекает из него, как вода из пробитого ведра. Это было грубо, неэффективно, но это работало.       — Таран! — скомандовал Роули.       Двое других солдат, пригнувшись за их щитом, синхронно ударили по воротам заклинаниями взлома. Древесина треснула с оглушительным грохотом.       — Вперед!       Щит рухнул. Гарри рванулся в пролом одним из первых, катясь по щепкам и пригнув голову. Внутри было тесно, дымно и хаотично. Бой распался на десяток отдельных схваток. Кто-то бился в углу, кто-то уже лежал неподвижно на каменном полу.       Гарри прижался к стене, пытаясь сориентироваться. Его взгляд упал на лестницу, ведущую на стену. Оттуда шел самый плотный огонь.       — Прикрою! — крикнул он Роули, не дожидаясь приказа, и бросился к лестнице. Подъем был крутым и опасным. Сверху в него полетело какое-то едкое зелье, разбившись о камень в сантиметре от головы. Едкий дым выел глаза, но Гарри, не останавливаясь, швырнул вверх «Конфринго!». Вспыхнула одежда одного из защитников, его крик слился с общим гулом.       На стене было не больше пяти противников, но они занимали выгодную позицию. Гарри не стал лезть напролом. Он выдернул из кармана гранату-ослепилку — не магическую, а маггловскую, ту самую, что ему выдали вместе с формой. Выдернул чеку, выждал две секунды и швырнул ее за спины обороняющихся.       Оглушительная вспышка и хлопок. На мгновение стрельба прекратилась. Этого было достаточно. Гарри и двое подоспевших бойцов ворвались на стену. Драться пришлось в тесноте, почти вплотную. Палочка стала не инструментом для изящных заклинаний, а продолжением руки. «Экспеллиармус» — отбросить одного. Резкий удар эфесом в горло — нейтрализовать второго. Третий успел выстрелить, красный луч ожег плечо, но Гарри уже был рядом, и его собственное «Ступефай» сработало быстрее.       Огляделся. Стена была их. Внизу, во дворе форпоста, бой тоже стихал. Последние очаги сопротивления подавляли.       Тишина, наступившая вдруг, была оглушительной. Ее нарушали только стоны раненых, отдаленные команды и треск догорающих где-то деревянных конструкций.       Гарри опустился на каменный парапет, вдруг почувствовав, как трясутся ноги и руки. Плечо горело, в сапогах хлюпала вода, перемешанная с кровью — чьей, он не знал. Он смотрел на залитый лунным светом двор, усеянный телами, и пытался отдышаться.       К нему подошел Роули. Командир был грязен, его мантия порвана в нескольких местах.       — Жив? — коротко бросил он, окидывая Гарри оценивающим взглядом.       Гарри лишь кивнул, не в силах выговорить слово.       — Ладно, — Роули хмыкнул. — Форпост наш. Уберем за собой и двинем дальше. Ты — в моем отряде на испытательном сроке. С завтрашнего утра будешь ходить в дозор.       Он развернулся и ушел, отдавая распоряжения. Ни похвалы, ни благодарностей, просто констатация факта. Ты выжил. Ты полезен. Работа продолжается.       Гарри закрыл глаза, чувствуя, как адреналин потихоньку отступает, сменяясь леденящей душу усталостью. Он сдержал свое обещание, данное в палатке Роули. Он выжил. В этот раз.       Но где-то глубоко внутри, под слоем грязи, усталости и боевого азарта, шевелилось холодное, неумолимое знание. Это был только первый день. И таких дней впереди — сотни. Ад был бесконечным, и он только что сделал в нем свой первый, уверенный шаг.       Отряд вернулся в лагерь на рассвете. Возвращались не строем, а растянутой, усталой цепью. Несли раненых — тех, кого удалось вынести. Тела погибших оставили для похоронной команды. Молчание было густым, как болотная грязь, прилипшая к сапогам.       Гарри шел, почти не чувствуя ног. Плечо ныло, каждый вдох отдавался болью в ребрах. Но физическая боль была ничто по сравнению с тяжестью, осевшей где-то в глубине, под сердцем. Он смотрел на спины впереди идущих — на тех, кто остался. Долговязого парня не было. И еще нескольких лиц, мелькнувших утром в палатке, он тоже не видел.       Их встретили не криками «ура», а молчаливыми, уставшими взглядами других солдат. Кто-то помогал снять с носилок раненого, кто-то молча протягивал флягу с водой. Никакой бравады. Только будничная, серая работа по перемалыванию человеческого мяса.       Гарри доплелся до своей палатки и рухнул на верхние нары, даже не снимая промокших, окровавленных сапог. Он лежал, уставившись в потолок из грубого брезента, и в голове, сквозь туман усталости, начали выстраиваться кусочки мозаики.       «Штурмовики».       «Решение за командиром Роули».       «Толк будет».       «С завтрашнего утра будешь ходить в дозор».       Он вспомнил взгляд Роули в тот момент, когда он прикрыл его у ворот. Взгляд оценщика. Не на человека — на единицу боевой силы.       И тут его осенило. Роули не видел в нем ничьей пешки, ничьей собственности. Для Роули он был просто ресурсом. Еще одной парой рук, способной держать палочку и не подвести в перестрелке. В штурмовой группе люди не задерживались. Это был факт, такой же непреложный, как то, что вода мокрая. Поэтому любой, кто мог стрелять и соображать, тут же брался на карандаш. Цинично? Да. Прагматично? Еще бы.       И в этой простой арифметике была своя, странная свобода.       Здесь он не был «Мальчиком-Который-Выжил», за которого все решали. Не был учеником Дамблдора, чья судьба — лишь часть великого плана. Не был другом Тома, чью душу пытались завоевать или сломать.       Он был Фаррел. Боевая единица. Цифра в отчетности. И его ценность определялась лишь одним — его способностью делать свою работу и выживать. Никаких скрытых мотивов, никаких попыток манипулировать его чувствами или судьбой. Простая сделка: он воюет, а командир старается использовать его с максимальной эффективностью, пока он не сломался.       Гарри почувствовал, как с плеч спадает невидимая тяжесть. Да, его швыряли в самое пекло. Но это был его выбор. И здесь, в грязи и крови, он наконец-то принадлежал сам себе. Его судьба была в его собственных, заскорузлых и дрожащих от усталости руках.       Снаружи донесся резкий голос сержанта, выкрикивавшего имена для вечернего дозора. В списке прозвучало и «Фаррел».       Гарри сполз с нар, достал сухой паек — жесткий сухарь и кусок сала. Он ел, не ощущая вкуса, и его мысли были спокойны и практичны.       Он — инструмент в руках Роули? Да. Но инструмент, который знает, что он инструмент, и умеет этим пользоваться. Это куда честнее, чем быть марионеткой, убеждающей себя в собственной свободе.       Он закончил с едой, вытер руки о штаны и взял свою палочку. Дерево было холодным и привычным.       Завтра — дозор. Послезавтра — новая миссия. Бесконечная череда дней, где его жизнь будет зависеть от его собственных умений, удачи и воли.       Гарри поднял голову. В его глазах не было ни страха, ни восторга. Лишь тихое, уверенное принятие. Он нашел свое место. Не самое безопасное, не самое почетное. Но свое. Место, где с него были сняты все маски и все чужие ожидания.       Он был солдатом. И это было достаточно просто, чтобы быть правдой.