Амбивалентность

Болит голова, но нет аспирина. Так зачем же я пью эти таблетки от кашля? Не нужны заменители этого мира — Есть болезнь, от которой нет лекарства. Мне нужен свежий воздух, и мне не страшно. Билет на поезд, куда — неважно. Я не боюсь потерять всё. Начать заново, оттуда, куда занесёт. (Нервы) «Мне почти не страшно. Даже если ничего не получится, и я умру, то лучше так, чем снова стать монстром. Больше всего на свете я боюсь потерять контроль и причинить вред Доновану или Тайлеру. Но с каждым днём становится всё хуже. Хайд поглощает меня, и никакие лекарства и цепи не способны его удержать. Теперь он имеет контроль надо мной не только в виде в монстра, но и в моём человеческом теле. Он так силён в хитрости, лжи и манипуляциях, что часто даже врачи не могут понять, когда он выходит на первый план. Если я не избавлюсь от него, то он заменит меня, и сначала никто даже не узнает об этом. Я просто стану худшей версией себя, не способной ни на любовь, ни на сострадание. Я не могу этого допустить. Мой предок, самый первый Хайд, совершил ошибку, но не смог исправить её. И раз у него не хватило духу не просто отделить, а уничтожить свою худшую половину, значит, я должна сделать это. Может быть, это убьёт меня. А может быть, даст свободу. В любом случае, это лучше, чем просто сдаться и позволить Хайду управлять мной. Весь наш вид проклят, наши души разорваны на части. Мы больны, но от этой болезни нет лечения. Единственное, чего я боюсь, так это оставить Тайлера. Он любит меня так сильно, как никто никогда не любил. И я люблю его больше всех на свете. Но если я не попытаюсь, то точно разрушу его жизнь. А так хотя бы есть шанс…» Уэнсдей захлопнула дневник. Ей было слишком больно читать это. Она знала, что будет дальше — к чему приведёт ошибка Франсуазы, кем станет Тайлер. Как трещина в его сердце, оставленная смертью матери, расколет его жизнь на части. Это было хуже, чем страшные видения, которые всегда сбываются. Это была уже третья попытка читать дневник Франсуазы. И каждый раз она глотала тугой комок. Казалось, что ещё немного, и слёзы снова польются у неё по щекам. Может быть, хоть это дало бы какое-то облегчение. Но вместо слёз было только опустошение. И чувство полнейшей безысходности. Первым желанием Уэнсдей, когда она вернулась в Нью-Йорк, было бежать в лечебницу и увидеть Тайлера. Но она не знала, что сказать ему. Чувства, эмоции, утешение никогда не были её сильной стороной. Нужна ли ему её жалость? Вряд ли она как-то поможет. Ведь жалостью нельзя никого спасти. Ей нужен был ответ, ей нужно было решение. Она должна, должна, должна найти выход. Поэтому Уэнсдей вернулась к работе. Но видение со смертью матери Тайлера до сих пор стояло перед глазами каждый раз, стоило их закрыть. Неудивительно, что люди, пережившие такое, впоследствии не могут совладать с монстрами внутри. Уэнсдей сжала в руках медальон и взяла дело Тайлера снова, надеясь, что её не затянет в очередное видение. Их судьбы связаны, раз она видит так много его и про него. Она не могла понять, как относится к этому, поэтому предпочитала просто не думать. Читая строку за строкой, Уэнсдей отметила про себя, как ей повезло, что видения не показали ей, что Лорел делала с Тайлером для пробуждения Хайда. Физические пытки, моральное давление, сексуальное принуждение, использование наркотических веществ. Сухого канцелярского текста хватило, чтобы пробудить в Уэнсдей ослепляющую ярость. Она сжимала и разжимала пальцы в попытке сохранить контроль над эмоциями, но они всё равно затапливали её. Сейчас хотелось одного — пробраться в тюрьму и заставить Лорел страдать самыми жестокими способами из всех, про которые она читала в многочисленных книгах о пытках, затем убить, оживить и повторить всё заново. И это она — та, кто просто прочитал про это. А рассудок Тайлера, наверное, уже никогда не вернётся в нормальное состояние. Уэнсдей ненавидела за это Лорел, попечительский совет Невермора, запретивший Хайда, шерифа Галпина… Уэнсдей сделала глубокий вдох, взяла лист бумаги и написала три слова со стрелками друг от друга: воспоминания, эмоции, триггеры. Сейчас эта мысль казалась настолько простой и очевидной, что Уэнсдей не понимала, как не додумалась до неё раньше. Браслет, предотвращающий трансформацию, не работал с теми, кто уже пережил её, потому что они помнили, как это было — пережили сильный травматический опыт, который не подавить браслетом. А значит, если убрать воспоминания-триггеры, то обращённые изгои психологически станут как те, кто ещё не знает о себе как монстре. В их памяти больше не будет боли, страданий и гнева, с которыми они не могут справиться, и браслет заработает. Уэнсдей встала и отнесла лист в кабинет Алиссии. Та сидела, одетая в белый вязаный свитер, светлые волосы были заплетены в косу. Наверное, если поставить их с Уэнсдей рядом, то они будут выглядеть как ангел и демон. Если учесть их характеры, то это было недалеко от истины. — Я думала про это, — произнесла Алиссия, поднимая голову от листа. — Но все технологии работы с воспоминаниями очень сложные и опасные. Ты тоже это знаешь, — она вздохнула и посмотрела на Уэнсдей так, как будто вынуждена объяснять очевидное непонимающему ребёнку. Это раздражало. — Именно поэтому мы используем их на нормисах почти каждый месяц, когда надо скрыть следы преступлений изгоев и не вызывать лишнего шума, — парировала Уэнсдей. — Одно дело — стереть пятнадцать минут, а другое — почти всю жизнь. Здесь придётся делать именно это… — Алиссия сделала паузу и пристально посмотрела на Уэнсдей. — Это жестоко. Взять хотя бы моего мужа. Чтобы убрать травмирующий опыт, ему придётся забыть всё — меня, нашего сына, учёбу в университете. — А жить и не контролировать часть себя — не жестоко? Раз за разом вспоминать, как всё пошло под откос, не жестоко? Убийства близких, пытки, попытки суицида — это лишь краткий список того, с чем сталкиваются герои наших с тобой исследований. Мне кажется, забыть всё это не так уж и жестоко, Алиссия. К тому же Грег сказал, что нам нужно решение как можно скорее, и вот оно! — Уэнсдей ткнула пальцем в лист. Она говорила громко и уверенно, после насыщенных выходных и дела Тайлера гнев до сих пор захлёстывал её, и полностью вернуть контроль не получалось. Алиссия устало посмотрела на Уэнсдей и предложила: — Хорошо, давай обсудим это с Грегори. Я не меньше тебя хочу разгадать эту загадку, но мы должны взвешивать риски. Поговорить с Грегори получилось не сразу — когда они попытались прийти, то застали его за беседой по телефону об очередном нападении. Группа изгоев ни с того ни с сего напала на нормисов во время музыкального фестиваля в Сан-Франциско. Всё это транслировалось в прямом эфире, поэтому замять ситуацию не получилось бы, даже если применить все связи во власти и заклятия памяти, вместе взятые. До выборов осталось меньше года, и партии, поддерживающие интеграцию изгоев, стремительно теряли популярность. Те же, кто выступал за их изоляцию или даже истребление, набирали рейтинг с каждым днём. Грег был в бешенстве, поэтому, когда Уэнсдей предложила пусть не идеальное, но решение одной из главных их задач, он поддержал её. Оставалось реализовать идею на практике, и именно этим Уэнсдей и Алиссия занимались следующий месяц. Разрабатывать подобную технологию в такой короткий срок было нетривиальной задачей, и Уэнсдей очень гордилась тем, что получилось в итоге. На основе уже имеющихся наработок, как научных, так и магических, они создали специальную сыворотку для коррекции памяти. Она позволяла сохранить знания о базовом устройстве мира и полученные навыки, вроде вождения авто, готовки еды, знаний о работе стиральной машины и чайника, но стирало все воспоминания о событиях в жизни с первого травмирующего опыта. Сначала Уэнсдей предлагала очищать память полностью, чтобы не рисковать с тем, правильно ли был выбран триггер. Ведь эту информацию можно было получить только от самих изгоев. А они могли элементарно не знать, что настоящим триггером к трансформации стала, например, не драка в клубе в восемнадцать, а буллинг в школе за годы до этого, имевший накопительный эффект. Но Алиссия настояла на том, чтобы подходить к каждому случаю индивидуально. Ведь есть и те, кто действительно жил нормальной жизнью много лет, и только потом столкнулся с травмой, став неуправляемым изгоем. Таким образом, все испытуемые разделились на три группы — те, кому нужно было забыть лишь незначительные эпизоды из жизни, те, кому стирали несколько лет, и самые сложные — те, кому предстояло забыть практически всё. После применения сыворотки, стирающей память, испытуемые должны были носить браслет. Он сохранял функции первых двух версий — не давал организму вырабатывать гормоны, запускающие трансформации, и отключал сознание, если она уже началась. Это была важная перестраховка на случай, если что-то пойдёт не так. Но новая версия браслета также должна была не позволять мозгу пробудить воспоминания о травме, даже если на неё возникла прямая ассоциация. Проблема нападений становилась острее с каждым днём. Всё больше изгоев выходило из-под контроля, максимально публично нападая на нормисов. После Сан-Франциско избегать внимания СМИ стало почти невозможно. Всё чаще проходили митинги против изгоев, грозя перерасти в крупное политическое движение. Уличные стычки и драки нормисов и изгоев стали обычным явлением. В расследование нападений теперь были вовлечены все представительства изгоев, включая Невермор, Лондонский филиал Тегминалис и другие школы и вузы. Но до сих пор оно не привело ни к чему конкретному. Нападения выглядели разрозненными, хотя Уэнсдей, Грег и многие другие были уверены, что они все организованы кем-то конкретным. С довольно очевидной целью — стравить нормисов и изгоев, чтобы привести к власти нужные политические силы. Уэнсдей несколько раз хотела вмешаться в расследование и, возможно, даже снять медальон и вызвать видения, но Грег говорил, что их с Алиссией работа сейчас важнее. Уэнсдей и сама понимала это. Они спешили. Наверное, в обычных условиях разработка подобной технологии заняла бы около полгода, ещё год ушёл бы на испытания по всем регламентам. Сейчас у них было максимум полгода на всё про всё.

***

— Уэнсдей, — Грег вошёл в её кабинет, держа в руке несколько папок, уже знакомых Уэнсдей — личные дела пациентов лечебницы. — У нас есть задача, которую можешь выполнить только ты. Не то чтобы это удивило Уэнсдей, таких задач всегда было много, но дальнейшее сказанное Грегом выходило за рамки обычного: — Нужно, чтобы ты поехала в Лондон. Уэнсдей слегка приподняла бровь, и это единственное, что выдало её удивление. — Хотелось бы подробностей, — ответила она обычным холодным тоном, но здесь он уже никого не удивлял. — Вчера Совет одобрил вторую и третью фазу испытаний вашей с Лиссой разработки, их решили объединить и проводить параллельно. — Я и не сомневалась, — Уэнсдей пожала плечами. Учитывая нападения и грядущие выборы, Совет одобрит всё, что угодно, лишь бы побыстрее представить политикам и общественности доказательства того, что изгои больше не опасны для нормисов. Уэнсдей знала, что первая фаза и не должна была быть проблемой. В ней принимали участие те, кому нужно было удалить из памяти всего несколько эпизодов. Они не успели совершить преступлений, не были заключёнными в лечебнице, у них была поддержка семей. Вырванные из нормальности и на короткий срок, они готовы были забыть об этом легко и вернуться к привычному образу жизни. Вторая и третья фаза не будут такими простыми. — Почему Лондон? — спросила Уэнсдей, хотя это был далеко не основной вопрос, который её интересовал. — Как ты знаешь, участникам третьей фазы придётся стирать память полностью или почти полностью. У них начнётся новая жизнь. Мы сделаем им документы, легенду как в программе защиты свидетелей, предоставим квартиру и работу. Мы отобрали троих кандидатов из нашей лечебницы и троих из Лондона. Наши поедут к ним, а их — к нам. Это нужно для того, чтобы свести к минимуму вероятность, что их узнает кто-то из прошлой жизни. — Разумно. А что должна буду делать я? — Совет хочет, чтобы кто-то из нашей команды сопровождал испытуемых, следил за их состоянием и сразу мог вмешаться, если что-то пойдёт не так. Это опасные и непредсказуемые изгои, и не так может пойти всё, что угодно. — Кто участники? — задавая этот вопрос, Уэнсдей чувствовала необъяснимую тревогу. Как будто подсознательно знала, кто там будет. И пусть именно он стал тем, кто дал толчок к этой идее, она совсем не хотела проводить над ним эксперименты. Грег потянул ей папки. — Вот. Подходящих под параметры было не так уж много. Совершеннолетние, без детей и супругов, находящиеся в достаточно стабильном состоянии. Уэнсдей взяла папки из рук Грега, и тревога усилилась. С первой на неё смотрела симпатичная девушка с рыжими волосами. Печать на папке гласила «Феникс». Уэнсдей отложила эту папку, посмотрела на следующую. И пусть она ожидала именно этого, но всё равно была застигнута врасплох. Конечно, иначе не могло быть — он идеально подходил под все критерии. Первым желанием было сказать громкое «нет», но Уэнсдей подавилась этим словом и сглотнула, подняв глаза на Грега. — Ты уверен, что это безопасно? Самые непредсказуемые изгои и совсем новая технология. А вдруг они сойдут с ума, или что-то случится? — быстро заговорила Уэнсдей. Ей казалось, что она звучит разумно, просто высказывает опасения по работе, но Грег смотрел на неё с подозрением. Заглянув через стол, он посмотрел на дело Тайлера, рядом с которым лежала рука Уэнсдей. Её чёрные ногти постукивали по столу. Грег нахмурился, а затем догадка отразилась на его лице. — Это он, да? — спросил Грег. Уэнсдей просто смотрела на него огромными глазами. — Хайд Тайлер Галпин — тот, из-за кого ты пришла сюда первый раз? Она не хотела отвечать на этот вопрос. Неужели её стало так легко прочитать? — Я пришла сюда в научных целях. Но мы были знакомы. Он врал мне, ранил моих друзей и чуть не убил меня. Грег кивнул. Было видно, что он не до конца ей поверил, но не стал спрашивать дальше, вместо этого сказав: — Если вы знакомы, это даже лучше для нас. Можно будет проверить, как браслет среагирует на знакомого ранее человека, а ты сможешь отследить изменения в характере и прочее. — Всё для науки? Я всегда ценила в тебе это хладнокровие. — Как и я в тебе. — Но это слишком, даже для меня, — призналась она честно. — Я бы хотел, чтобы у нас был выбор, Уэнсдей. Но мы не можем заменить ни его, ни тебя. В лечебнице просто нет других кандидатов. Совет хотел пятерых, но мы с трудом нашли троих подходящих. А у нас нет никого, кроме тебя. Лисса сопровождает вторую фазу. В ней будет принимать участие её муж, он снова потерял контроль, — Грег посмотрел на неё извиняющимся взглядом и тяжело вздохнул. Уэнсдей вышла из-за стола и сделала несколько нервных шагов по кабинету. — Ты не сможешь заставить меня, Грег. Если я решу отказаться, я откажусь. — Я знаю, — мрачно ответил он. — Тогда мы не сможем продолжить. Тебе не жалко свои разработки? Конечно, ей было жалко. Кроме того, она знала, что, если Тайлер пойдёт по этому пути, она единственный человек, кто должен пойти с ним. Не только потому что Грег был прав, и это казалось разумным с точки зрения эксперимента. Но и потому что она сама не доверила бы это ни Алиссии, ни Грегу, ни кому-либо ещё. Но увидеть его снова, общаться с ним так, как будто ничего не было, изображать кого-то другого — всё это было слишком. — Я совсем не подхожу на эту роль. Я ненавижу ложь и ужасная актриса, — не выдохе сказала Уэнсдей, нервно теребя пальцы. Кажется, ни одно из самых сложных дел за два с лишним года работы здесь не вызывало у неё такой сильной реакции. — Подумай, Уэнсдей, — тихо сказал Грег и слегка сжал её плечо. Но она уже знала ответ. Ей было больно, страшно, невыносимо. Но всё же она выдохнула: — Я сделаю это.

***

Когда к Тайлеру пришли с предложением поучаствовать в экспериментальном лечении с возможностью освобождения из лечебницы в случае успеха, он принял предложение, не раздумывая. Несмотря на то, что ценой этому должны были стать все его воспоминания. Но за двадцать один год жизни у него почти не было счастливых моментов, и большую часть жизни он был готов забыть без особых сожалений. Начать с чистого листа, снова стать свободным — это было слишком заманчиво. Единственное, о чём он жалел, так это о том, что лицо девушки с двумя чёрными косами и бездонными тёмными глазами навсегда пропадёт из его памяти. Впрочем, она не пришла ни разу за четыре года… Он предал её, она никогда бы его не простила. На свободе четыре года — огромный срок. Наверняка она уже забыла его, может быть, вышла замуж за того длинноволосого изгоя, который тёрся рядом с ней даже тогда, когда сам Тайлер ещё мог составить ему конкуренцию. Или так и осталась одинокой, дописала книгу, поступила в Университет. В любом случае, она наверняка не помнила о нём, а значит, и он забудет её без сожалений. Когда сотрудник клиники принёс Тайлеру на подпись согласие для участии в испытаниях, на последнем листе он увидел три имени разработчиков методики: Г. Уолтер, А. Линд, У. Аддамс. «Какое занятное совпадение» — подумал Тайлер и поставил подпись. Он думал написать прощальное письмо отцу, ведь, если всё получится, то, скорее всего, тот даже не узнает о том, что стало с Тайлером. Он уже совершеннолетний и никто не обязан докладывать отцу о его состоянии. Но когда Тайлер взял ручку и бумагу, то долго смотрел на пустой лист, не находя нужных слов. Ведь стоило написать что-то хорошее, возможно, ободряющее. Сказать, что он не злится и простил годы отстранённости и молчания — но правда была в том, что он злился и не простил. А то, что отец не приходил к нему уже больше года, только добавляло обиды. Он мог бы сказать, что не боится начать новую жизнь, но он ужасно боялся. Поэтому так и не дописанное письмо отправилось в ящик стола. Позже, когда шприц с прозрачной жидкостью вошёл в его руку, и разум заволокло туманом, он до последнего цеплялся за то, о чём не хотел забывать. Мамины руки, её улыбка, домик на дереве перед его домом, который они построили с Лукасом и играли, представляя себя супергероями. Кто же знал тогда, что вместо супергероя он станет злодеем. Уэнсдей, прекрасная, как монохромная картина, её улыбка, еле заметная, но такая настоящая — и только для него, её глаза, в которых можно утонуть, её поцелуй. Хайд был в ужасе от перспективы отправиться на задворки сознания и сопротивлялся до последнего, подбрасывая воспоминания убийств, крови и Лорел. Пытки, навязчивые прикосновения, мягкий голос и фальшивая улыбка. Тайлер знал, что она ненавидела всех изгоев, и его тоже. Она хотела его сломать, и ей это удалось. Это всё смешивалось в голове Тайлера, и его тошнило. Но всё же последним, что он помнил, было лицо Уэнсдей. Он надеялся, что ещё увидит её. И узнает, несмотря ни на что. А потом наступила пустота. Белый туман перед глазами и шум в ушах, словно он погрузился под воду. И больше ничего.

***

До отъезда в Лондон оставалась неделя, и Уэнсдей постепенно начала паковать вещи. Испытание будет проходить минимум три месяца, а это значит, что ей придётся жить в непривычной обстановке довольно долго. Несколько дней назад Грег спросил, есть ли у неё пожелания по деталям — какая квартира, подставное имя и прочее. Она отмахнулась и сказала, что ей всё равно, пусть выбирают сами. Но потом пожалела, подумав, что хотя бы интерьер квартиры стоило выбрать самостоятельно. Когда же пришёл конверт с документами, она влетела к Грегу в кабинет с криком: — Я буду медленно снимать с тебя кожу, чтобы ты мучился так же, как буду мучиться я, произнося это имя! Сандей Абрамс?! Ты серьёзно?! Он посмотрел на неё весёлым взглядом и хмыкнул, явно довольный собой. Мало ей было того, что они отправляют её помогать тому, кто чуть не убил её и разбил сердце, кого она так хочет, но так боится увидеть. Так ещё и делать это она должна будет под именем Сандей Абрамс! Запустив в Грега конвертом, она потребовала заменить документы, но тот резонно заметил, что Уэнсдей сама сказала, что ей всё равно. А переделать они уже не успеют по срокам. Но какая разница, если это всего на три месяца, а общаться под этим именем ей придётся только с тремя изгоями, которые ничего не помнят. И Уэнсдей пришлось смириться. Но она была уверена, что ещё найдёт способ отомстить Грегори, пусть и не сейчас. За пару дней до отъезда хрустальный шар загорелся, и Уэнсдей увидела мать с отцом. — Мрачного вечера, моя грозовая тучка! — проворковала Мортиша. — Мы с твоим отцом так гордимся тобой. На Совете все говорили только о тебе! Мы знали, что ты добьёшься многого, но это было действительно впечатляюще! А тебе всего лишь двадцать. Каких туманных вершин ты достигнешь в будущем! Ну конечно, родители были членами Совета. Как она могла забыть… — Спасибо, мама, — ответила Уэнсдей почти равнодушно. — В субботу я еду в Лондон. — Последний этап испытаний твоей разработки? — понимающе улыбнулась Мортиша. — Лондон — это так далеко, милая. Может быть, Вещь поедет с тобой? — заботливо спросил Гомес. — Не стоит, папа, я справлюсь, — Уэнсдей помотала головой, стараясь выглядеть максимально уверенно. Но сомнения разъедали её изнутри, и она была далеко не уверена, что способна пройти это испытание — не только для Тайлера и других изгоев с браслетами, но и для неё самой. — Как скажешь, милая. Но будь осторожна… Тот мальчик, Тайлер, я помню, как он разбил тебе сердце, — сказала Мортиша. Уэнсдей фыркнула: — Я уже забыла его. Это просто рабочий проект, один из многих. Я видела вещи похуже, чем Хайд-неудачник с амнезией, — выплюнула Уэнсдей язвительно. Ложь срывалась с языка легко. Ей стоило начать привыкать к этому, ведь скоро врать придётся много. — Конечно, Уэнсдей. Но если что-то пойдёт не так, хоть самую малость, ты сообщишь нам или Грегори. Совету было нелегко дать добро на эти испытания, они действительно могут быть опасны. — Хорошо, мама. Мне пора собирать вещи, — отрезала Уэнсдей, думая о том, как скоро ей придётся нарушить это обещание, и закрыла хрустальный шар тканью. Время бежало, как вода сквозь пальцы, и как бы Уэнсдей ни хотелось остановить его течение, день отъезда настал. Долгий полёт, туманный Лондон, встретивший её дождливой погодой, так подходящей под настроение, и квартира в старинном доме — не такая ужасная, как могло оказаться. В отличие от выбора её поддельного имени, здесь Грег попал в точку. Уэнсдей оказалась в пентхаусе в сдержанных тёмных тонах и с выходом на огромную крышу-лоджию, которую она сразу присмотрела для виолончели. Но сейчас Уэнсдей не хотелось ни играть, ни писать. Она просто смотрела вдаль на огни и капли дождя, в которых преломлялся свет, и отражалось небо со свинцовыми облаками. Уэнсдей с ужасом ждала завтрашнего дня, ведь ей предстояло увидеть его.