Амбивалентность

Ты в плену стальных оков, Нежно сотканных тоской. И ничто то из прежних снов Не нарушит твой покой. Мимо прожитых разлук, Сквозь усталые сердца Я готова за тобой Всё пройти до конца. (Вельвет) Когда они вышли на улицу и направились в сторону кафе, Уэнсдей охватила тревога. Чем ближе было место, где их пути разойдутся, тем сильнее та становилась. Она чувствовала — нельзя оставлять Тайлера. Ни в коем случае, точно не сейчас… В конце концов, стоя на перекрёстке, где Уэнсдей надо было сесть на автобус, а Тайлеру пройти ещё сто метров прямо до кафе, она сдалась панике, которую раньше посчитала бы ерундой, и заявила: — Планы меняются. Я иду с тобой. Выпью кофе и почитаю книгу. Вечером поедем за машиной вместе. — Ты знаешь, что я рад каждой секунде, проведённой с тобой, но с чего такие перемены? — поинтересовался Тайлер, вопросительно подняв брови. — Не знаю, — резко огрызнулась Уэнсдей. — Не спрашивай! Тайлер пожал плечами. В конце концов, она всегда была странной. Оказавшись в здании кафе, он прошёл ко входу для персонала, ведущему сразу в подсобные помещения, где можно переодеться, а она стала подниматься наверх по парадной лестнице. Открыв дверь и услышав уже привычный колокольчик, Уэнсдей скользнула взглядом по залу и замерла, как вкопанная, а сердце пропустило удар. Всё стало ясно как день — странная тревога была предчувствием. Очень повезло, что она не проигнорировала его. Около бара, почти спиной ко входу, стояла женщина и разговаривала с официанткой, что-то выясняя и активно жестикулируя. У неё были светлые волосы, собранные сзади в гладкий пучок, оранжевый свитер с люрексом, обтягивающая юбка и сапоги на платформе. Даже с новой причёской, в одежде другого стиля и без очков Уэнсдей узнала бы её везде. Лорел Гейтс. Обретя способность двигаться и дышать, Уэнсдей развернулась и помчалась в сторону подсобки так, словно за ней гнались оборотни в полнолуние. Она влетела туда с безумным видом, не обращая внимания на изумлённые взгляды других сотрудников и ища глазами Тайлера. Тот как раз снимал толстовку, чтобы надеть форменную рубашку и фартук. — Тайлер, — позвала она, подбежала и выхватила вещи у него из рук, отбросив их в сторону и сжав его ладонь. — Мы уходим. Сейчас, — бескомпромиссно отрезала Уэнсдей, направляясь к выходу и таща за собой ничего не понимающего Тайлера. Тот успел схватить свою куртку и последовал за ней, одеваясь на ходу. — Что происходит? — спросил он на бегу. Только когда кафе скрылось из виду, Уэнсдей позволила сделать передышку и немного замедлила шаг. — Лорел Гейтс была внутри, — процедила она, резко развернувшись к Тайлеру. Глаза горели паникой. Её выражение лица напомнило ему о том, как она смотрела на него в полицейском участке — чистый страх. Он резко замер, чувствуя, как Хайд хочет вырваться наружу и пойти в сторону кафе. Чтобы убить Гейтс? Или связь с хозяином, наоборот, манила его к ней? Тайлер не мог понять, но тяга была очень сильна, и он едва мог её подавить. Считав это на его лице, Уэнсдей взволнованно произнесла: — Ты недавно пил лекарства. Справишься? — Я надеюсь… Идём, — теперь он схватил её за руку и быстрым шагом пошёл прочь от кафе. Он не сдастся Хайду. Не второй раз за день, не когда они так близко к тому, чтобы разобраться во всём и вернуть ему нормальную жизнь. — Если она в курсе про кафе, то, возможно, знает и домашний адрес. Подозреваю, в университете есть шпионы, — между тем отметила Уэнсдей. Когда они с Тайлером вошли в его квартиру, она скомандовала: — Собирай всё, что тебе нужно, и либо бери с собой в поездку, либо оставляй у меня. Больше ты сюда не вернёшься. Я к себе тоже, но попрошу семью отправить кого-то и всё забрать. Жить пока придётся в отелях. Нельзя позволить ей добраться до тебя! Тайлер молча кивнул, потрясение от происходящего накрывало волнами, и он едва удерживал контроль. Машинальная работа по сбору вещей оказалась весьма кстати, чтобы успокоить нервы. Оказалось не так много того, к чему он успел привязаться за эти три месяца. Одежда, кофемашина, ноутбук, несколько книг. Всё остальное было чужим, как и вся фальшивая жизнь Тейлора Келпина. Настоящим в ней была только Уэнсдей. Чемодана у него не оказалось, поэтому они складывали всё по пакетам и немногочисленным коробкам от доставок. Примерно через сорок минут Тайлер прощальным взглядом окинул место, ставшее ему домом, и запер дверь. Они погрузили вещи в такси и отправились в квартиру Уэнсдей.

***

Оказавшись в пусть и временном, но своём доме, Уэнсдей вздохнула полной грудью впервые с самого утра. У них было не так много времени, прежде чем придётся покинуть и это место. Уэнсдей предположила, что раз Гейтс ищет Тайлера, то начнёт с его квартиры и только потом, возможно, появится здесь. Тайлер ходил из комнаты в комнату, с интересом осматриваясь. Идеальный порядок, сухоцветы из кафе, стоящие на столе в чёрной вазочке, печатная машинка с недописанной страницей нового романа. Уэнсдей вспомнила, как боялась говорить Тайлеру свой адрес, и вдруг ей стало смешно от этой мысли… Сейчас она бы не отказалась вернуться в то время, когда это было главной проблемой. — Можно? — осторожно спросил Тайлер, подойдя к двери лоджии. — Да. Это моё любимое место. Обычно я играю здесь на виолончели, читаю или думаю… Она вышла с ним и провела рукой по музыкальному инструменту. — И обо мне? — слишком самоуверенно спросил Тайлер. Уэнсдей вздохнула. К чему сейчас врать? — И о тебе… — Ни разу с Дня Примирения не слышал, как ты играешь, — задумчиво отметил Тайлер. — Я бы сыграла, но сейчас нет времени, — пожала плечами Уэнсдей. — Я уверена, ты ещё услышишь, — многозначительно сказала она, глядя на Тайлера долгим нечитаемым взглядом. — Звучит обнадёживающе, — улыбнулся он. Перед глазами Уэнсдей стояла картинка из второго видения, где он — с ней, а она — с ним. Хотелось подойти и неистово поцеловать его, но Уэнсдей сдержалась. Прошла ли она развилку, уведя его от Гейтс? Или это ещё не конец? И что за странное предчувствие у неё было? Уэнсдей читала, что у самых сильных экстрасенсов способности могут проявляться не только как видения, но как предчувствия или так называемое «экстрасенсорное чутьё», но никогда раньше с таким не сталкивалась. Вскоре они вернулись в квартиру и начали собирать её вещи. Тайлер заварил чай. Сначала предлагал распаковать кофемашину, но в сложившихся обстоятельствах это казалось бессмысленной тратой времени. — Я подумал, что готов поговорить с отцом, — как бы между делом бросил он, складывая очередную коробку. Уэнсдей подняла на него глаза. Несмотря на легкомысленный тон, она понимала, что это важное для него решение. — Заодно спрошу про мамину больницу. Сейчас он уже не отвертится от разговора, — добавил Тайлер. — Я могу дать тебе его номер телефона. Либо давай выберем отель на ближайшую ночь, и встретишься там. Надеюсь, за ним нет слежки. Ехать лучше уже завтра. Не люблю вести машину в темноте. — Я думал, ты любишь темноту, — поддразнил Тайлер. — Да, но не когда дело касается вождения. — Жаль, у меня нет прав на имя Тейлора. Я люблю дорогу в любое время суток. Тайлер улыбнулся и задумался. Уэнсдей хотела бы знать, о чём.

***

Всё происходящее казалось ему нереальным. Мрачная, монохромная Уэнсдей в такой же мрачной квартире, грядущее путешествие… Как будто он попал в один из фэнтези-фильмов, которые так любил в детстве. Жаль, что он сам в нём злодей. Или всё-таки нет? Для злодея он получил от жизни слишком многое — самую невероятную девушку, искренне пытающуюся ему помочь, возможность начать сначала. Раньше он мечтал о путешествиях — выехать из своего маленького городка и посмотреть мир. И вот он уже пожил в Лондоне, впереди ждала Франция. Заслужил ли он это? Казалось, что нет. Убийцы не должны быть счастливы. Но он был, по крайней мере, сейчас. И собирался насладиться этим, пока есть такая возможность. Даже Хайд, несмотря на то, что был близко к поверхности, вроде не собирался ему мешать. Уэнсдей попросила выбрать отель, и Тайлер погрузился в поиск. На контрасте с ней он умел и любил сёрфить в Интернете, поэтому с удовольствием смотрел разные варианты, пытаясь найти интерьер, который понравился бы Уэнсдей. Хотя она сказала, что ей всё равно, ему хотелось найти что-то интересное. Спустя час они вышли из квартиры и отправились по адресу, который прислал дядя Фестер, чтобы забрать машину. Конечно, Тайлер и не ожидал, что это будет обычный автопрокат, но они оказались в большом особняке коллекционера ретро авто, который вручил им ключи от ретро-кадиллака иссиня-чёрного цвета с откидным верхом. — Не самая подходящая машина для тех, кто собрался быть незаметным, — заметил Тайлер, с интересом разглядывая кожаный салон. — Не то чтобы я против, но всё же… — Я знаю. Друзья дяди Фестера, видимо, склонны эпатажу даже больше, чем он. Все остальные варианты ещё заметнее и, к тому же, убийственно цветные. Но это лучше, чем привязывать карточку в прокатной компании. Если вскрыли базу Университета, то там есть и твои, и мои данные карт, а, возможно, и транзакции. А про это авто не знает никто. — Мне кажется, хранить трансакции — это нарушение частной жизни, — заметил Тайлер. — Все технологии — нарушение частной жизни. Но даже мне пришлось смириться с этим.

***

Когда они вошли в отельный номер, Уэнсдей усмехнулась. — Это не похоже на неприметное и недорогое жильё, которое я попросила найти, — отметила она, обводя взглядом двухкомнатный номер в ретро-стиле в тёмных тонах с небольшим балконом. Уэнсдей лишний раз убедилась, что Тайлер обладает отличным вкусом и хорошо понимает её. — Из-за меня тебе пришлось съехать с шикарной квартиры, и я не хочу, чтобы мы мотались по хостелам. Но это не центр, так что вышло не так уж и дорого, — пожал плечами Тайлер. — Надеюсь, тебе нравится. — Мрак и ужас, — коротко отрезала Уэнсдей, и Тайлер широко улыбнулся. Разобрав вещи, они смогли ненадолго расслабиться. До визита Донована оставалось ещё около трёх часов, и Уэнсдей уткнулась в книгу, сказав, что хочет почитать Стивена Кинга, чтобы отвлечься от творящегося вокруг ужаса. Тайлер погрузился в свою собственную пучину эмоций — от счастья до боли и отчаяния, продолжив читать мамины дневники.

***

Когда умер отец, Франсуазе было четырнадцать. До этого он долго болел — периоды помешательства сменялись ремиссией, но с каждым годом первых было всё больше, а последних — меньше. Пока однажды в больнице не произошёл несчастный случай. Говорят, погибло несколько врачей и медсестёр. Их убил её отец, обратившись в монстра, после чего его застрелили. Так она узнала семейную тайну. Что внутри неё живёт монстр, который называется Хайд. Что однажды он может проснуться, и тогда она сойдёт с ума, как отец. А ещё этого монстра может пробудить кто-то другой, сделав её послушной марионеткой. Это звучало ужасно. Но ещё хуже было видеть страх и печаль в глазах мамы. Однажды вечером та сказала, что есть важный разговор, и пригласила её в свою комнату. Оказалось, что Франсуазу приняли в частную школу для изгоев, и ей придётся уехать в США. Она не хотела никуда ехать, ведь здесь была школа, друзья и привычный мир. Но выбора ей не оставили. Прощание было недолгим — кажется, мама была даже рада, что дочь, так напоминающая покойного мужа, будет теперь где-то далеко — не под её ответственностью. Бабушка со стороны папы, которая стала единственной поддержкой в то непростое время, сказала, что Франсуаза может обратиться к ней в любой момент, если что-то пойдёт не так, но обещала, что в новой школе ей понравится, ведь там она будет среди своих. И рассказала, что она сама когда-то ходила в эту школу. Но даже в академии для не таких, как все, Франсуаза была изгоем. Её вид считался одним из самых опасных, поэтому каждый год она должна была проходить дополнительные экзамены и медицинскую проверку, чтобы все убедились, что она может себя контролировать. Одноклассники не знали, какого именно монстра скрывала внутри эта скромная неприметная девочка, но всё равно относились настороженно, ведь она жила в отдельной башне, способной удерживать самых опасных изгоев. В городе к ученикам Невермора относились практически с ненавистью. Видя синюю полосатую форму, часть людей предпочитала перейти улицу. Одни смотрели со страхом, другие — с отвращением, многие бросали язвительные замечания и придумывали обидные прозвища. Большинство изгоев воспринимали это спокойно, так как привыкли с детства, но не Франсуаза. Ведь ещё недавно она была совершенно нормальной и не встречала таких взглядов, не слышала шёпота за спиной. Прошло время, прежде чем она смогла подпустить к себе кого-то. Но однажды обнаружила, что и в новой школе больше не одинока. Её друзья были странными — носили чёрное, говорили о смерти, восхищались тем, что другие посчитали бы ужасным. Они не боялись её и не смотрели свысока, и это было уже так много. Франсуаза немного завидовала Мортише в том, какой уверенной та была. Быть не такой, как все, в её случае казалось даром, а не проклятием. Она так гордилась своей уникальностью и была такой уверенной в себе, что заражала этим всех вокруг.

***

Франсуаза училась на предпоследнем курсе, когда однажды засиделась в кафе допоздна и опоздала на шаттл из Джерико до Невермора. Она бежала к остановке, но увидела лишь, как тот скрылся за поворотом. Хотелось заплакать, потому что теперь она точно не успеет к комендантскому часу и обеспечит себе лишние проблемы накануне аттестации. — Нужна помощь? — услышала Франсуаза голос у себя за спиной и резко обернулась, встретившись глазами с парнем немного старше себя. Он оказался темноволосым, высоким и довольно симпатичным. Кажется, это был младший помощник шерифа Уокера, но сейчас он не носил форму, поэтому она не могла сказать с уверенностью. — Нет, всё в порядке, — отмахнулась Франсуаза. Сейчас ей совсем не хотелось вступать в разговоры, особенно с представителями закона. — Если тебе нужно в Невермор, то могу подвести, — мягко улыбнулся парень. — Не боишься? Обычно местные обходят Невермор десятой дорогой, не разговаривают с изгоями и тем более не предлагают помощь, — почти дерзко заявила Франсуаза. — Я не из пугливых. К тому же, часто обычные люди бывают гораздо страшнее изгоев. По моему небольшому опыту, настоящие монстры обычно не те, кто кажется таковым на первый взгляд. Так что я не боюсь оборотней, сирен и всех остальных, кто учится в вашей школе, — заметил он философски. — Если хочешь успеть до комендантского часа, тебе лучше согласиться принять помощь, — он усмехнулся и подмигнул ей. — Ладно, — протянула она и пошла за ним, ещё не зная, как далеко заведёт её этот путь.

***

Она доверилась ему не сразу. Потребовалось много дней, прежде чем стены, которые Франсуаза возвела вокруг себя, дали первые трещины. Но он был настойчивым, терпеливым и обходительным. И однажды она сдалась. Это были её первые настоящие отношения, и многое было ново, но с Донованом было легко, и Франсуаза впервые за долгое время чувствовала, что она на своём месте. А потом всё рухнуло. Проваленная аттестация сделала её более нервной, а последующее лечение как будто только усугубило ситуацию. Они с Донованом начали ссориться из-за ерунды. Всё чаще Франсуазе казалось, что она сходит с ума и закончит также, как отец. В тот вечер они поругались, и Франсуаза ушла в слезах, решив пойти в школу пешком, чтобы проветрить голову. Возможно, выбери она другую дорогу, и тот подвыпивший старшеклассник не встретился бы на её пути. — Что фрик делает в городе так поздно? Разве вас не держат ночами на привязи? — бросил он, но она молча прошла мимо. Но парню показалось, что этого мало, и он последовал за ней. — Может, проводить тебя в твой зверинец? По дороге развлечёмся, — он схватил её за руку. — А ты симпатичная. Жаль, что тронутая, — злобно и издевательски оскалился парень. Когда он потянул её за угол, что-то сломалось в ней — гнев вырвался наружу и захватил разум. Франсуаза выдернула руку и ударила его по лицу. В ответ он выхватил нож. Дальше всё было как в тумане, и следующее, что она помнила, это кровь на руках и парня на земле без сознания. Вина в глазах Донована была невыносимой. Он сам надевал на неё наручники и вёл в участок, чтобы шериф мог допросить её. Вскоре Франсуазу признали невменяемой и отправили в Уиллоу-хилл. Время в больнице тянулось медленно, но это были ужасные дни. Она бесконечно сдавала кровь, отчего вены на обеих руках распухли и постоянно болели. А ещё периодически были тесты. Ей вводили неизвестные препараты и смотрели на реакцию, включали звук, от которого она сходила с ума, заставляли выполнять задания, слушая его, и даже наносили физические повреждения, чтобы посмотреть, как быстро происходит регенерация. Поначалу Франсуаза пыталась сопротивляться и задавать вопросы, но вскоре поняла, что это бесполезно. Она — изгой в психушке, у которого нет никаких прав. Единственное объяснение, которое удалось получить, это то, что Хайды совсем не изучены, и чтобы правильно лечить её, нужно узнать о её способностях получше. Франсуаза совсем не была уверена, обычная ли это практика для таких больниц, но оказалась так растеряна и подавлена, что ничего не могла сделать. Она не думала о том, чтобы рассказать о том, что происходит, Доновану, маме или бабушке. Не пыталась обращаться в суд или вышестоящие инстанции, лишь тонула в отчаянии. Раз в неделю с ней общался психотерапевт, но это были ужасно бесполезные сессии — ей нечего было сказать. Раз в две была групповая терапия, где нужно было выворачивать себя наизнанку при огромном количестве таких же ненормальных, как и она. Однажды её лечащий врач, доктор Эндрюс, позвал её в кабинет и сказал: — Терапия не приносит результата. Твой Хайд становится всё сильнее и скоро может захватить твой разум. Сейчас мы исследуем то, как работает связь Хайда и хозяина. И есть теория, что в случае её установки тебе станет лучше. Хозяин будет контролировать Хайда, и ты больше не будешь выходить из себя, вернёшься в норму. Сентинель спонсирует эти испытания, и сейчас можно принять участие. — Вы предлагаете мне добровольно стать чужой марионеткой? — нахмурилась Франсуаза. — Конечно, нет! Никто не будет использовать связь тебе во вред либо принуждать к чему-то. Это нужно только для того, чтобы ты могла лучше контролировать себя. Я читал записи с терапии и знаю, что произошло с твоим отцом. Ты же не хочешь, чтобы с тобой случилось то же самое? — Я подумаю над вашим предложением, — отрезала она. Хоть здесь и пытались сделать из неё законченного психа, Франсуаза ещё не успела им стать настолько, чтобы согласиться на такое. В Уиллоу-хилл не разрешали использовать телефон, а переписку читали. Она точно знала это, потому что письма соседки по палате всегда приходили вскрытыми. Но раз в месяц были разрешены свидания. Донован приходил к ней, что бы ни случилось, поэтому именно он смог стать связующим звеном между ней и домом. Мама отреагировала почти равнодушно, сказав, что стоит пробовать все варианты, чтобы не стать, как отец, но бабушка была в бешенстве от того, что происходит с её любимой Фрэн. Уже через два дня она прилетела из Франции в США и стояла на пороге больницы. Франсуаза не знала, какие связи были использованы и сколько денег заплачено, но ей удалось выйти из лечебницы, и они улетели в Париж. Она знала, что не будет скучать по Джерико. Единственным, что связывало её с этим ужасным городком, оставался Донован Галпин. Шли годы. Они объездили лучших врачей мира, пытаясь понять, как справиться с тем, что с ней происходило. Провалы в памяти и вспышки гнева становились сильнее. В конце концов они нашли ведьму в Румынии, которая смогла наложить заклятие, способное сдерживать ещё не пробужденного Хайда. Это должно было помочь, но на время. Как много его осталось, не знал никто. Франсуаза должна была пить магический отвар каждый месяц, чтобы поддерживать силу заклятия, но даже это не могло помочь навсегда. Сотни писем Париж-Джерико были отправлены за те пять лет, что Франсуаза жила у бабушки. Казалось, что жизнь почти наладилась и снова стала нормальной. Но дамокловым мечом висела над ней опасность того, что однажды лекарства перестанут действовать. Именно этот страх побудил её начать исследование Хайдов, чтобы найти уже не временное, а постоянное решение. Смерть бабушки и ужасное, душераздирающее одиночество, в котором она оказалась, снова привели её в Джерико, ведь именно Невермор казался тем местом, где могла быть информация о Хайдах. После долгой разлуки с Донованом их чувства вспыхнули с новой силой. Казалось, что раз уж годы и испытания не смогли разрушить их, то ничто другое не страшно. Они съехались через полгода после её возвращения, и вскоре Донован предложил ей связать с ним свою судьбу и узаконить отношения. Долгое время они жили для себя, потому что Франсуаза так боялась выпускать в этот мир ещё одного человека, который может оказаться Хайдом. Но беременность всё же наступила. Желанная с одной стороны и такая пугающая с другой. Исследование Хайда зашло в тупик, но Франсуаза почти забыла о нём, потому что прошло столько лет, а лекарства всё ещё действовали. Казалось, так будет всегда. А потом родился Тайлер, и их мир рухнул снова. Огромная любовь к сыну принесла с собой также боль и страх за него такой силы, что Хайд вырвался на свободу. Когда всё вскрылось, Франсуаза умоляла не забирать её в Уиллоу-хилл снова — любая другая больница, но только не туда. Но суд был непреклонен, она снова попала в это адское место, теперь уже без надежды однажды выйти оттуда. Донован успокаивал, что за почти десять лет многое там стало другим— были проверки, руководство больницы сменилось, и теперь там хорошие условия и квалифицированные врачи, но Франсуаза в это не верила.

***

Тайлер читал дневник и еле сдерживал слёзы. Плакать при Уэнсдей казалось слабостью, поэтому он просто сидел в оцепенении, закусив губу. Мама так любила его и так сильно страдала. И никто не мог ей помочь. Мысль о том, что это он сам, его рождение стало катализатором ухудшений, вызывала дрожь и тошноту. Тайлер плохо помнил детство — в основном только обрывки и самые яркие моменты. В моменты ремиссии Франсуаза была нежной и чуткой, пела колыбельные по вечерам, гладила по волосам и покупала подарки. Но были и тёмные времена, когда всё менялось — она становилась отстранённой, жестокой, могла сорваться и накричать, применить силу, чтобы получить от него то, что ей нужно. Это менялось так быстро, что Тайлер никогда не знал, что ожидать от неё в следующий момент. Маленький он, сам того не понимая, искал причины в себе. Это он виноват, что она так поступила, он заслужил, он должен быть хорошим, чтобы этого не случалось. Но ничего не работало — что бы он ни делал, как бы ни старался, Тайлер никогда не был достаточно хорошим, чтобы не вызвать её гнев. Сейчас, глядя назад, он понимал, что причина была не в нём. Мама не могла справиться с Хайдом, как и он сейчас. Но она любила его. Просто так, без особых причин, не за заслуги или послушность. А потому, что он был её сыном. Франсуаза писала, что Тайлер — её сердце и душа, которые живут теперь своей особенной жизнью. И что ей так страшно, что он может повторить её судьбу. Она так боялась за него, так хотела, чтобы он был счастлив. Хотя бы ради неё и памяти о ней он должен разорвать этот круг, собрать то, что однажды было разрушено.

***

— Помнишь день, когда ты меня пытала? — вдруг спросил Тайлер, и Уэнсдей подняла глаза от книги. — Ты всё-таки хочешь поговорить об этом? — уточнила она, нахмурив брови. Тело напряглось, а взгляд стал холодным, словно она выставила вокруг себя ледяной щит. — Да. То есть нет. Хоть ты и оказалась права насчёт меня тогда, это было плохим решением, — просто констатировал он. — Но сейчас я не об этом… Он произнёс это спокойно, как будто произошедшее в том сарае ничего не значило. Но Уэнсдей знала, что это не так. Сжимающее, тянущее чувство в груди вернулось. — Подожди, — оборвала она. — Я сказала Хайду, что не буду извиняться перед ним. Но перед тобой — да. Это правда было ужасным решением, — она опустила взгляд, не в силах смотреть в его глаза — плохо читаемые эмоции в них пугали её. — Извинения принимаются, — ответил Тайлер глухо после небольшой паузы. Уэнсдей не видела его лица, глядя на свои сцепленные в замок пальцы, но по голосу слышала, что он смягчился. На несколько мгновений повисло молчание, но вскоре Тайлер вернулся к исходной теме: — Когда ты украла профайл мамы из гаража отца, там было написано про биполярное расстройство. Я тоже много раз читал его. Но когда Лорел принесла мне её дело из Уиллоу-хилл, то в нём было прямо сказано, что она Хайд. Я думал о том, как это возможно? И откуда у Лорел появилась эта информация? — взволнованно произнёс Тайлер. — Она лежала только в одной больнице? — нахмурилась Уэнсдей, пытаясь ухватиться за смутную догадку, которая пока ускользала. — Насколько я знаю — да. — Тогда, может быть, она выкрала дело из Уиллоу-хилл? — предположила Уэнсдей. — Или работала на них… Потому что прошло довольно много времени с момента, как она пробудила Хайда, до того, как раскрылся её сумасшедший план с Крекстоуном. До этого Лорел говорила про другое — людей, которым не нравится, что изгои так спокойно живут среди нас. Рассказывала, что им нужна моя помощь, и тогда изгои больше не будут жить в обществе на одних правах с нормисами. И только потом, где-то за месяц до твоего приезда в Невермор, я начал убивать. Уэнсдей слушала его, едва не подпрыгивая на стуле от волнения. Наконец-то пазл в её голове сложился в идеально логичную картинку. Гейтс работала на Сентинель и Уиллоу-хилл и должна была привести к ним Тайлера. Но приехала она, и Лорел не смогла удержаться от соблазна осуществить кровную месть Невермору и Аддамсам, используя для этого так вовремя оказавшегося в подчинении Хайда. Она провалила всё, но теперь, спустя пять лет, подготовив почву, кто-то хочет закончить начатое тогда. Это был идеальный момент, чтобы рассказать Тайлеру про развилку. Уэнсдей набрала в грудь побольше воздуха, собираясь произнести слова, которые столько раз прокручивала у себя в голове, но лишь продолжила молчать, нервно глядя вдаль. — Я думаю, они по-прежнему хотят использовать тебя, — наконец выдавила она. — Поэтому помогли Гейтс сбежать. И если ты не справишься, то мы все под угрозой. Думаю, наступают сложные времена для всего сообщества изгоев. — Опять всё под угрозой из-за Хайда. Прекрасно… Так располагает принять его! Никакого давления… — Тайлер всплеснул руками. Его грудь вздымалась от частого дыхания, а пальцы сжимали ручку кресла. Уэнсдей подумала — может быть, и к лучшему, что она не сказала ему про развилку сейчас, ведь он явно не готов узнать, что Хайд может стать причиной его смерти. — Несколько страниц из дневника мамы вырвано, судя по всему, с информацией о лечении в Уиллоу-хилл. Но из второй тетради, где есть конспекты с групповой терапии и результаты выполненных заданий, я понял, что там всё очень и очень странно. Например, они заставляли её погружаться в негативные воспоминания, делали много провокационных упражнений и давали странные лекарства. В списке есть препарат на основе Рапум Лунатикум, но именно его использовала Гейтс в своих инъекциях, когда начинала терять надо мной контроль. Уэнсдей всегда любила мрачные тайны, загадочных злодеев с коварными планами. И сейчас, не касайся их эта история лично, она бы с восторгом разгадывала её. Но происходящее угрожало Тайлеру, и Уэнсдей даже не могла порадоваться тому, что оказалась в центре событий, где замешаны секретные организации, больница со странными экспериментами, политические игры. Всё это было бы захватывающе, если бы в глазах Тайлера не было нестерпимой боли, смешанной с гневом и растерянностью. Если бы его жизнь не висела на волоске. Они должны разгадать тайну Сентинель, найти доказательства и вывести этих психов на чистую воду. Их планы занимали десятилетия, что было действительно жутко. Сейчас, когда Тайлер всё вспомнил, дело начало раскручиваться с невероятной скоростью. Какие ещё мрачные секреты им предстояло раскрыть?..