Амбивалентность

Нелегко искать объяснения и оправдания, С пулей в груди трудно быть непредвзятым. Но разве чужая боль не есть наказание? И разве нет кары страшнее, чем быть виноватым? Но где-то есть тот дом, где мы будем желанны, А в этом доме тот, кто всегда нас поймёт и простит. И где-то есть хирург, что сотрёт эти шрамы, И извлечёт все пули у нас из груди. (Fleur) Чем ближе был визит Донована, тем напряжённее становилась атмосфера. Тайлер явно нервничал, но старался не подавать виду. Он предложил встретиться в ресторане внизу, но Уэнсдей сказала, что сейчас им лучше не появляться в публичных местах без необходимости. К тому же, если учесть отношения Тайлера с отцом, разговор в любой момент может пойти не так и привлечь никому не нужное внимание. Она хотела соблюсти максимум мер предосторожности, а Тайлер, хоть и улыбнулся, сказав, что встреча с Гейтс сделала из неё параноика, в целом поддерживал её в этом. С телефона Уэнсдей он написал отцу, чтобы тот оставил телефон в отеле, вышел за несколько станций до нужной и дошёл пешком, а адрес и номер апартаментов они присылали ему тремя зашифрованными сообщениями с разных мессенджеров. Отец ответил, что сын многому научился у него, и он им гордится. Это дало Тайлеру надежду, что их разговор будет хотя бы не ужасным. Донован опаздывал. Повисла гнетущая тишина, потому что и Тайлер, и Уэнсдей предвкушали множество неловких моментов. Чтобы как-то скрасить её, Уэнсдей включила телевизор. Они находились в гостинице, поэтому тут были международные каналы, и она хотела посмотреть новости, чтобы оценить ситуацию с выборами в США и грядущим Конгрессом, до которого осталось чуть больше месяца. Партия, имевшая сейчас большинство, стремительно теряла популярность, потому что не могла обеспечить обезопасить граждан и сгладить растущее недовольство из-за своей толерантности к изгоям. Их соперники же, наоборот, только набирали очки, обещая ужесточить правила и навести порядок. Уэнсдей знала, что и здесь, в Великобритании, была подобная ситуация со своими политическими силами. Все страны Коалиции, принявшие когда-то закон «О защите прав изгоев», имели сейчас подобные проблемы. Очевидно, что грядущий Конгресс должен был расставить все точки над i. В новостной программе, которую включила Уэнсдей, сенатор от оппозиционной партии Майкл Фокс рассказывал о том, что общество нормальных людей в опасности, потому что столь сильная защита прав изгоев делает изгоями уже нормисов. Что им всё сходит с рук из-за денег или магических сил, и пора положить этому конец. Камера приблизилась к нему, а затем по кругу обошла зал. Тайлер, который до этого смотрел словно бы мимо экрана, погруженный в свои мысли, вдруг вздрогнул и сказал: — Останови, пожалуйста. Уэнсдей нажала на кнопку «пауза», и картинка замерла. Тайлер мягко забрал у неё пульт и отмотал на несколько секунд назад, взял телефон и вбил какой-то текст. — Смотри, это ведь он, да? — Тайлер показал Уэнсдей фотографию мужчины на экране. Там он выглядел сильно моложе, но в целом был очень похож. — Кажется, что да, — откликнулась она. — Кто это? — Доктор Эндрюс, он был главным врачом Уиллоу-хилл, когда там лечилась мама. Он должен быть в тюрьме, а не на федеральном канале! Его обвиняли в злоупотреблении полномочиями, врачебной халатности, приведшей к смерти, и жестоком обращении с пациентами. Очень странно… Уэнсдей не успела ничего ответить, потому что в дверь постучали. Она выключила телевизор, а Тайлер нервно поправил волосы и провел руками по ткани рубашки. Уэнсдей встала, скрестив руки перед собой, словно им снова по шестнадцать, и шериф Галпин застукал их вместе, несмотря на запреты. Потом одёрнула себя, выпрямилась и подняла подбородок. Ей уже давно не шестнадцать… Донован вошёл, и она поздоровалась и мельком взглянула на Тайлера: — Я пойду прогуляюсь. — Подожди. Останься… Мне будет спокойнее, что ты рядом, — почти отчаянно сказал Тайлер, глядя на неё и отца попеременно. Уэнсдей подумала, что лучше она повесится на балконе, чем будет присутствовать при этом. Но в глазах Тайлера была такая паника, что отказать ему оказалось сложно. — Я смотрю, вы стали близки, — хрипло прокомментировал Донован. Уэнсдей попыталась прочитать его эмоцию в этот момент, но не смогла. — Я буду в соседней комнате, — холодно бросила она и закрыла дверь, которая была здесь наполовину прозрачная, покрытая матовым стеклом в виде чёрно-белой мозаики. Поэтому Уэнсдей видела сквозь него размытые силуэты. Тайлер сидел прямо, оперевшись на спинку стула и скрестив руки на груди. Но его уверенность явно была напускная, потому что нога под столом отбивала нервный ритм. Старший Галпин тоже чувствовал себя не в своей тарелке, он наклонился вперёд и сцепил руки в замок. Уэнсдей не слышала слов, но, кажется, Донован попытался потребовать объяснений или надавить, потому что Тайлер повысил голос, и до Уэнсдей долетела фраза «Ты не имеешь права ничего требовать! Где ты был, когда я нуждался в тебе?». Тайлер встал, почти уронив за собой стул, как при том разговоре, который в итоге закончился обращением в Хайда. Уэнсдей мысленно похвалила себя за то, что настояла, чтобы эта встреча прошла здесь, а не в кафе внизу. Там бы они точно привлекли лишнее внимание. Но даже сейчас всё это было слишком опасно. Подглядывая за ними через стекло, как в замочную скважину, Уэнсдей думала о том, какое детство было у Тайлера. Наверняка совсем не похожее на её. У неё была любящая семья, которая поддерживала все увлечения и начинания, даже самые странные, стояла друг за друга горой. У него — отец, так стремящийся контролировать, сделать «нормальным». Зная о второй сущности Франсуазы, Донован как огня боялся, что Тайлер тоже окажется Хайдом, избегал разговоров, прятался в работе, лишь бы не видеть сына, напоминающего о покойной жене. А, возможно, даже винил Тайлера и его рождение в смерти матери. Ведь именно после этого всё пошло наперекосяк. Тайлера слишком часто встречал пустой дом из-за пропадавшего на работе отца, либо взгляд мимо себя, как будто он пустое место. Или ещё хуже — разочарование в глазах отца, причины которого он не понимал. Когда в Тайлере начали проявляться опасные черты, он стал для отца проблемой, которую надо решить, а не ребёнком, которого надо любить. Жёсткая дисциплина и полный контроль были спутниками Тайлера и путами, из которых он так хотел выбраться. И которые только усиливали спящего внутри Хайда. И не было никого, кто сказал бы, что он может быть кем захочет, и всё равно заслуживает любви. Что не природа определяет его, а он сам. Потом появилась Лорел. Зашла в кафе и терпеливо ждала заказ, несмотря на рассеянность Тайлера и задержку из-за барахлящей кофе-машины. Она приходила несколько раз, всегда улыбаясь и спрашивая, как у него дела. Тайлеру казалось, что с искренним участием. Ему не с чем было сравнить, потому что мало кто интересовался его жизнью. Когда она сказала, что знала его мать, Тайлер пошёл за ней без раздумий, чтобы получить информацию о той, кого он так любил и так давно потерял. Он догадывался, что мама не была обычной, потому что хорошо помнил день её смерти — зеркало, кровь, странные книги на неизвестном языке. Но отец никогда не давал ему ответов. Лорел сказала, что она была монстром. И что он станет таким же, если не позволит помочь ему. Но взамен ей тоже нужна его помощь. Что нужно отомстить Невермору за то, что случилось с его матерью, и есть люди, готовые в этом помочь. В тот момент он испугался, потому что её глаза под очками излучали опасность, несмотря заботу в голосе и милую улыбку. Сказал, что должен подумать, поговорить с отцом. Лорел не возражала, просто протянула стакан воды, и Тайлер очнулся уже в пещере. Потом она часто говорила, что никто никогда не полюбит и не примет его. Что он монстр, и только она может помочь ему. И сделает это, если он выполнит свою часть плана. Он больше не верил в это. И постоянно слышал голос в своей голове. «Никто не примет тебя таким…»

***

Эмоции Тайлера передавались Уэнсдей даже через дверь, и она не могла игнорировать их, хотя толком не слышала разговора. Но сейчас как будто делила с ним воспоминания, которым даже не была свидетелем. Это давило так сильно, что Уэнсдей не выдержала. Она отвернулась к окну и достала ноутбук, чтобы написать письмо Грегу. Ведь она собиралась это сделать с самого утра. Уэнсдей написала о том, что в Тегминалисе наверняка есть шпионы, и попросила проверить всех недавно принятых сотрудников. Сказала, что важно усилить защиту Конгресса и попытаться не допустить туда посторонних, что эксперимент с воспоминаниями имеет очень противоречивые результаты, и им нужно хорошо подумать, стоит ли выпускать его в массы. Отдельная большая часть письма была посвящена Сентинель и Уиллоу-хилл. Кратко пересказав события тринадцатилетней давности, Уэнсдей попросила проверить и выслать ей всё, что удастся узнать об этом, и отметила, что с большой вероятностью это приведёт к раскрытию дела о нападениях.

***

Сначала разговор с отцом не клеился, и Тайлер как будто снова очутился в шкуре подростка, которого отчитывают за плохое поведение. Донован поинтересовался, зачем он опять сошёлся с Аддамс, не имея ни малейшего понятия, кем была Уэнсдей для Тайлера. Что именно она тот человек, благодаря кому он до сих пор жив и не в лечебнице. Потом спрашивал об эксперименте, о том, зачем он согласился и почему не предупредил. Тайлер заявил, что отец не имеет права предъявлять ему претензии, что он уже не ребёнок, на телефон которого можно повесить gps-трекер, чтобы отслеживать местоположение и следить, с кем он общается. И что человек, который не приехал к нему ни разу за последние три года, не имеет права ничего требовать. Он снова видел когда-то привычный взгляд Донована, полный боли, страха и разочарования от того, что единственный сын оказался монстром. Не было ничего, что пугало его больше, чем горе в глазах отца и осознание, что причина тому — он сам. Тайлеру хотелось спрятаться, убежать от этого ощущения, но скрыться было негде, и он чувствовал только злость. Когда ситуация начала выходить из-под контроля, Тайлер хотел выпить очередную дозу Пентрафена, но решил, что превышение обычной дозировки в три раза за сутки — это уже перебор. Он жалел, что согласился на этот разговор, понадеявшись, что отец изменился. Тайлер так хотел почувствовать, что в этом мире есть ещё один человек, которому он небезразличен. Но, видимо, этому не суждено было случиться. А потом, в какой-то момент, когда они почти начали кричать друг на друга, что-то изменилось. Словно невидимая стена отчуждения между ними дала трещину. Донован в бессилии опустился на стул и пробормотал: — Прости, Тай, я всё делал не так. Мне надо было сразу рассказать о маме, преодолеть предрассудки и поговорить с директором Уимс и попросить помочь тебе, несмотря на запрет. Всё сделать иначе… Не допустить того, что с тобой случилось. Тайлер захлебнулся воздухом и замер на месте, как будто взглянул в глаза горгоны. Никогда раньше отец не просил прощения и не признавал ошибки. — Я знаю, что ты старался как лучше. Думал уберечь меня от боли, скрыв информацию о том, кем была мама на самом деле, — хрипло выдавил он. Ругаться больше не было желания. — А я никогда не хотел быть проблемой, разочаровать тебя. Донован изменился в лице. — Ты не разочаровал меня, Тайлер. Я не мог заставить себя прийти к тебе в лечебницу все эти годы, потому что думал, что ты никогда не простишь меня за те ошибки, что я совершил — что не увидел, не уберёг. Так долго эта женщина была рядом с тобой, а я смотрел в другую сторону! — Я — монстр, я убивал людей, — бросил Тайлер пустым голосом, как констатацию факта. Но в груди всё равно возник спазм, а на глаза навернулись слёзы. — Ты делал это не по своей воле. Я знаю это, и ты тоже. И ничто из совершённого тобой не заставило меня разлюбить тебя. Плечи Тайлера затряслись. Пелена гнева окончательно спала. Он встал, подошёл к отцу и крепко обнял его. — Ты не плохой человек, Тайлер. Я знаю, какой ты на самом деле. Не монстр внутри определяет тебя, а только ты сам, — сказал Донован, заключая сына в объятия. Тайлер уже забыл, каково это — не ругаться с отцом, не чувствовать неловкости в общении, а просто обнимать его. Словно он снова маленький мальчик, и папа — всемогущий защитник. Тот, кто закроет от всех бед мира и никогда не даст в обиду. — Спасибо… Я люблю тебя, папа, — выдохнул он еле слышно. — И я люблю тебя, Тай. И всегда любил. В груди разлилось мягкое, обволакивающее тепло. Всё стало так просто и правильно… Но оставался ещё один вопрос, из-за которого Тайлер хотел встретиться с отцом. — Раз уж между нами больше нет секретов, я хотел спросить о маме. Ты дал Уэнсдей её дневники, я прочитал их, и у меня возникли вопросы. Почему она лечилась в Уиллоу-хилл, а я — в Тегминалисе? Донован нахмурился. — После того, что они сделали с ней, я не хотел отправлять тебя туда. Фрэн была там дважды — сразу после Невермора и после твоего рождения. Тогда я ещё надеялся, что когда Сентинель упразднили из-за скандала, то там что-то изменилось, и новое руководство действительно стало лучше относиться к пациентам, но глобально они оставались всё той же дырой, которая только сводила её с ума. — А как мне удалось избежать распределения туда? — прищурившись, спросил Тайлер. — Как я понял, в случае мамы этого сделать не удалось. — Ты, наверное, не помнишь, потому что был тогда не совсем собой, но после ареста тебя отвезли в Уиллоу-хилл. Но твоё дело было достаточно громким, по крайней мере, в Джерико. Поползли слухи, и в какой-то момент со мной связался адвокат, специализирующийся на сложных судебных делах изгоев. Сказал, что твоя ситуация заинтересовала его, и был готов представлять твои интересы за символическую оплату. Я отнёсся к этому с подозрением, но решил, что вряд ли он будет хуже государственного адвоката, который не выиграл ни одного дела. Именно Мистер Купер смог отстоять твой перевод в Тегминалис. — Думаю, это во многом спасло мне жизнь, — заметил Тайлер. Он был благодарен, что хотя бы тогда отец сделал правильный выбор. — А что насчёт Сентинель? Кто они, и почему их расформировали? И что ты знаешь о нападениях изгоев на нормисов, о которых все говорят? — Сентинель были теми, кто испортил жизнь Фрэн. Если ты читал её дневник, то, наверное, знаешь об этом. Они занимались защитой обычных людей от изгоев, но потом вскрылась их связь с частными военными организациями и незаконные эксперименты. Был большой скандал, после чего их упразднили. Одновременно с этим началась эпоха толерантности, и положение изгоев в обществе сильно улучшилось. Не все остались этим довольны. Думаю, отсюда и последние нападения. Но, если честно, с тех пор, как меня отстранили от должности, я не особо вмешиваюсь в дела полиции и мало что знаю. — Тебя отстранили из-за меня? — Из-за меня, Тай. Я очень сильно виноват в том, что случилось. Что до последнего отрицал, не хотел верить, что это ты, отчего не мог мыслить здраво. Что не сумел вовремя помочь тебе, предотвратить все эти убийства. Я легко отделался — всего лишь лишился работы. А мог бы пойти как соучастник. Против меня тоже хотели выдвинуть обвинения… Тайлер почувствовал, что его снова захлёстывает чувство вины и ненависти к себе и Лорел. Он поломал столько жизней… Список всё рос и рос. — Прости, папа, — лишь еле слышно выдохнул он. — И ты, Тайлер. И ты… Спустя несколько минут Донован допил чай, и они вышли в коридор. Уэнсдей приоткрыла дверь спальни и выглянула в тонкую щель, когда отец Тайлера перехватил её взгляд и примирительно приподнял руки. — Ладно, Аддамс. Я вижу, ты действительно заботишься о нём, — отметил Донован с лёгкой улыбкой. — Пять лет назад я смотрел за тобой и пропустил настоящее зло прямо перед своим носом. Постараюсь не повторять эту ошибку. Так что доверяю тебе своего сына. Берегите друг друга и не делайте глупостей. — Мы уже не дети, папа! — одёрнул его Тайлер, но злобы в его голосе больше не было. — У нас с вами были сложные отношения. Но не закрыв дверь в прошлое, не открыть окно в будущее, — спокойно и почти отстранённо произнесла Уэнсдей. — А ты философ, Аддамс, — усмехнулся Донован. Тайлер с отцом пожали друг другу руки, и последний ушёл. Они проводили его взглядом и переглянулись. С его уходом Уэнсдей стало легче дышать, но она понимала, как Тайлеру был нужен этот разговор. Эмоционально вымотанный, но полный надежды и как будто сбросивший с плеч тяжёлый груз, он прошёл в спальню и сел на кровать. Уэнсдей опустилась рядом, Тайлер сжал её руку, а она положила голову ему на плечо. Так они сидели несколько минут, ничего не говоря. — Пойдём спать? — наконец спросил Тайлер, и Уэнсдей просто кивнула.

***

В эту ночь Уэнсдей спала крепко. Вечером Тайлер задернул шторы, потому что она один раз мельком упомянула, что любит просыпаться в темноте. И несмотря на то, что у себя, насколько Уэнсдей помнила, Тайлер вообще не закрывал шторы, сейчас он создал тьму для неё. Когда Уэнсдей открыла глаза, то из-за отсутствия уличного света было непонятно, сколько сейчас времени. Казалось, что ещё совсем раннее утро. Она повернула голову, чтобы взглянуть на спящего Тайлера, и встретилась с таким тёплым взглядом его серо-зелёных глаз. От неожиданности Уэнсдей растерялась и резко отвернулась. — У меня появился третий глаз, как у моей тёти Элизабет, что ты так меня рассматриваешь? — Забавные у тебя родственники. Но нет, — хмыкнул Тайлер. — Просто смотрю и не верю, что это правда. Что ты настоящая. Кажется, моргну и проснусь в лечебнице, — признался он на выдохе, протянул руку и нежно коснулся её щеки мягкими подушечками пальцев, вызывая приятные волны в теле. — Спасибо тебе. За всё, что ты сделала для меня и продолжаешь делать. — Я ещё ничего толком не сделала, — пожала плечами Уэнсдей. — Пока вопросов больше, чем ответов, а ты всё ещё под большой угрозой, — серьёзно добавила она. Как человек, мыслящий категориями целей и результатов, Уэнсдей не была довольна собой в этой ситуации. Слишком много оставалось неизвестных, слишком часто им помогал случай. Это заставляло её чувствовать себя лишённой опор под ногами, словно они застряли на плоту в сильный шторм, и могут утонуть в любой момент. — Неправда. Ты сделала очень много, — возразил Тайлер, прищурившись. — Ты не отвернулась от меня, хотя имела полное право. Ты помогла мне выйти из лечебницы, и ты рядом… Это для меня самое важное. — Кажется, я не смогла бы бросить тебя, даже если бы захотела. Я старалась забыть тебя целых пять лет… Но ты низвел до нуля все мои попытки за пару встреч, — честно призналась Уэнсдей. Для неё это был новый уровень откровенности. Она почувствовала себя неловко, словно оказалась перед ним без последнего слоя защиты. — Не уверен, что заслуживаю тебя и твою заботу. После всего, что я сделал. Всё кажется таким хрупким, — грустно вздохнул Тайлер. Он отвернулся от Уэнсдей и уставился в потолок. — Мне сложно понять твои эмоции, Тайлер. Я здесь и никуда не ухожу. Почему ты расстроился? — нервно спросила Уэнсдей. В такие моменты она ощущала себя очень беспомощной от того, что не могла понять сложные грани его меняющихся чувств. — Я убийца, Уэнсдей, и я до сих пор не уверен, что могу себя контролировать. Я предал и чуть не убил тебя и твоих друзей. Ты чудом спаслась! Как после всего этого ты смогла… — он осёкся, скользя глазами по потолку и всё ещё избегая её взгляда. — Простить тебя? — закончила за него Уэнсдей. — Я не знаю, Тайлер, — произнесла она, силясь подобрать нужные слова. А потом начала говорить всё, что копилось внутри уже так давно. Слова лились нескончаемым потоком из самых глубин души: — Когда я впервые встретила тебя, то не думала, что смогу подпустить к себе хоть кого-то. Я словно была на острове, а вокруг плавали акулы. Но ты сумел пройти сквозь них и дать ощущение, что есть человек, который понимает и принимает меня. Что мне не надо меняться, быть кем-то другим, чтобы нравиться тебе. Ты видел меня настоящую и был рядом. Когда я узнала правду, то ненавидела тебя за многое. Но больнее всего было осознавать, что ощущение понимания между нами оказалось ложью. С тех пор я почти не была одинока — рядом были Юджин, Энид, Ксавьер, коллеги из Тегминалиса. Но ни с кем из них я не чувствовала себя полностью собой, как тогда с тобой. Я убедила себя — это потому, что ты врал и играл. Использовал манипуляции и заставил меня ощущать это, — она захлебнулась воздухом, ощущая резь в глазах и понимая, что вот-вот расплачется. Это было слишком — настолько выворачивать душу наизнанку… Уэнсдей казалось, что её раздирает изнутри, словно безумная лавина чувств рвалась наружу и могла затопить здесь всё. Голос слушался плохо. Но им нужен был этот разговор — ей важно, чтобы он знал. Она продолжила: — Чтобы заполнить пустоту внутри, я начала искать информацию о Хайдах. Думала, если смогу решить эту загадку, мне станет легче. Не будет так пусто… А потом я познакомилась с тобой заново — ты ничего не помнил, но по-прежнему принимал меня. И я поняла, что это была не ложь… Увидела, какой ты на самом деле. Без Гейтс, без Хайда, без прошлого. Только ты… И какая я с тобой. Я всё ещё злюсь за предательство и за то, что ты навредил моим близким. Что ты не боролся, в конце концов! Но, наверное, окончательно я простила тебя, когда мы говорили про мою книгу. Ты помнишь тот разговор? Ты сказал, что никогда не простил бы себя. И я поняла, что нет судьи строже, чем ты сам. И ты мучаешься внутри так, что никакие мои планы мести не сравнились бы с этим… Тайлер слушал её, как заколдованный — молча и не в силах пошевелиться. И лишь когда она закончила, повернул голову, взглянув на неё глазами, полными боли. Они неестественно блестели в тусклом свете, пробивающемся сквозь шторы. — Забавно, да? Ты написала целый роман про нас с тобой, — он горько усмехнулся. — Когда я читал его, то думал, как же, должно быть, ужасно оказаться на месте этого мальчика. Наверное, в глубине души я догадывался… Я ужасно сожалею, что причинил боль тебе и твоим близким. Что врал, не рассказал всё сам. Я хотел десятки раз, но было так страшно, что ты не примешь меня, и всё рухнет. Я не видел выхода из ситуации, где оказался, и просто плыл по течению. Это так жалко и ужасно звучит, мне самому так тошно от себя того времени, — он стиснул зубы и отвернулся, не в силах выдерживать её взгляд. — А потом Хайд захватил моё сознание, и больше я не мог ничего сделать. Никакие слова не исправят всего, что было, не вернут убитых, не залечат раны… Но, по крайней мере, я рад, что ты получила ответ на свой вопрос… — Какой вопрос? — не поняла Уэнсдей. — Было ли происходящее между нами тогда настоящим. — Я не спрашивала это, — удивлённо уставилась на него Уэнсдей. Конечно, она уже знала ответ. Знала, когда целовала его в беседке, когда танцевала в особняке, когда бежала к нему после встречи с Ксавьером. Но он всё равно продолжил: — Но это сквозило на страницах твоей книги. И в тот день, когда ты пришла ко мне в лечебницу. Ответ в том, что ты можешь стереть мне память тысячу раз, и тысячу раз я влюблюсь в тебя. Но всё равно останусь монстром… — Я из семьи Аддамс, мы любим монстров. Мои родители в восторге, что я встречаюсь с Хайдом. Тайлер грустно улыбнулся. Хотел отшутиться, но самые тайные страхи вышли наружу, желая быть озвученными: — Я соврал бы, если бы сказал, что испытываю к этой части себя только ненависть. Он делает меня сильнее, и благодаря его качествам я всегда мог постоять за себя. Я никогда не хотел убивать невинных людей, но в остальном, ещё до того, как Хайд пробудился, бывало, наслаждался моментами, когда был, как он — циничным, смелым, расчётливым. Сильным. Не знаю, как это всё сочетается во мне. Но я никогда не хотел быть убийцей. А узнав, что превращаюсь в настоящего монстра, думал, что жизнь кончена раз и навсегда, что больше никто и никогда не примет меня. И мой единственный путь — быть пешкой Лорел, ненавидя себя при этом. А потом появилась ты… — он осёкся, глядя растерянным взглядом, полным надежды. — Я принимаю тебя, Тайлер, — выпалила Уэнсдей, не дав ему продолжить. — Со всей твоей тьмой, с Хайдом, который может убить меня в любой момент. Я принимаю тебя, — тихо повторила она, мягко проведя рукой по его щеке. Вместо ответа Уэнсдей получила неистовый сокрушительный поцелуй. Он притянул её к себе, запутываясь в волосах и крадя возможность дышать. Её сердце, которое Уэнсдей когда-то считала злым и бесчувственным, разлетелось на осколки. Эмоции лились бурной рекой, и сопротивляться потоку стало бессмысленно. — Уэнсдей, я… — начал Тайлер, отстранившись. Осёкся, не договорив слова, которые застыли в воздухе, сделав его плотным и заряженным. Уэнсдей не была готова услышать их сейчас. Или произнести вслух сама. Поэтому просто смотрела ему в глаза, держа ладонь на щеке, чувствуя, как между ними разгорается пламя.