Амбивалентность

У меня на тебя есть особые планы — Будем вместе лечить душевные раны. У меня ведь тебя никого нету ближе, Опускаемся, но вместе — ниже, ниже, ниже. Через тысячи холодных дней Мы с тобой прорвёмся, слышишь? Просто посмотри в мои глаза, И ты в них всё увидишь. Будем, словно дети под дождём, Мы с тобой ещё смеяться. Ну же, подожди совсем чуть-чуть, Ведь нам нельзя сломаться. (Владимир Клявин) Уэнсдей вела машину смело — перестраивалась из ряда в ряд, резко тормозила и так же разгонялась, подрезала других водителей, сигналила и грозила всяческими карами. Тайлер чувствовал себя не в своей тарелке, потому что раньше ездил на пассажирском только с отцом, который чаще всего соблюдал правила. Он не рискнул комментировать манеру вождения Уэнсдей, поэтому просто слишком сильно сжимал в руке телефон и кусал губу, периодически поглядывая в зеркало заднего вида. Только когда они выехали на трассу, он немного успокоился. Будь это современная машина, Уэнсдей наверняка бы ехала на максимальной скорости в левом ряду, но ретро-автомобиль не мог потянуть такую скорость, с чем ей пришлось смириться. Уэнсдей сказала, что не любит говорить за рулём, и включила траурную органную музыку на довольно высокой громкости. Тайлер не мог не признать, что это было атмосферно — ехать в кадиллаке по Великобритании в серый дождливый день и слушать пробирающие до костей мелодии. Но подумал, что если когда-нибудь он сможет вернуть себе права и машину, снова став тем, кто сидит за рулём, а значит, и выбирает музыку, то включит ей плейлист с самой приторной романтической попсой, какую только сможет найти. Ехать в тишине было довольно скучно. Почти всё время маршрут пролегал по трассе, отчего виды за окном выглядели довольно однообразно. Тайлер смотрел за движущейся точкой на карте и изучал места, которые они проезжали. Несколько раз хотелось предложить свернуть и пойти прогуляться, но Уэнсдей хотела приехать до темноты, и на задержки не было времени. Спустя где-то час пути Уэнсдей бросила взгляд на Тайлера и попросила: — Выбери, пожалуйста, отель на ближайшую ночь. — С удовольствием, — кивнул он. Это было весьма вовремя. Тайлер любил искать интересные места, рассматривать фотографии разных отелей и апартаментов и выбирать то, что будет не просто местом для ночлега, но создаст атмосферу. Тем более, когда они ехали во Францию. — Как выберешь, покажи! Это должно быть незаметное тихое место, — заявила Уэнсдей. — И учитывая, что ты уже лишился работы, а меня наверняка уволят на днях, лучше не самое дорогое. Я не брала ни цента у родителей с восемнадцати лет, и не собираюсь начинать. — Я не выбираю дорогие места, просто ищу интересные. Мы едем во Францию, к морю! Может быть, для тебя такие путешествия — норма, но для меня — нет. Тем более, с тобой. Так что я могу позволить себе выбрать что-то атмосферное. В мрачных тонах и с красивым видом… — протянул Тайлер почти мечтательно. Уэнсдей цыкнула и закатила глаза, но уголков её губ коснулась лёгкая улыбка. — Твоя зацикленность на деталях отвратительна. — Сочту за комплимент, — усмехнулся Тайлер. Спустя примерно час они пересекли Евротоннель через Ла-Манш и сделали первую остановку, чтобы выпить кофе и отдохнуть. Тайлер выбрал прибрежное кафе с видом на пляж, поэтому они взяли еду на вынос и пошли к морю. Дождь закончился, а может быть, и не начинался с этой стороны пролива, а сквозь свинцовые тучи проглядывали вроде совсем редкие, но такие ослепляющие солнечные лучи. Тайлер вспомнил, что не был на море со смерти мамы. До его рождения родители часто путешествовали и даже купили дом на колёсах, чтобы ездить по всей стране. Но с пробуждением Хайда мамы всё стало слишком нестабильно. Фургон продали, а маленький Джерико и окрестные места стали тюрьмой для их семьи на долгие годы. Но он хорошо помнил лето, когда маме ненадолго стало лучше, и они поехали к океану. Это было за пару месяцев до того, как её окончательно забрали в больницу, и четырёхлетний Тайлер мало что запомнил оттуда — только размытые образы. Всё остальное память дорисовала по оставшимся с того дня фото. Она строила замки из песка, а он их рушил, потом они строили вместе. Бегали по берегу, оставляя за собой столп брызг и смеясь. Это был один из лучших дней. Годы спустя отец несколько раз обещал ему, что они вернутся на тот пляж на каникулах, но всегда находил отговорки. Ведь у него было много работы, а отдых может подождать. — Как ты думаешь, сколько трупов лежит на дне Ла-Манша? — спросила Уэнсдей. Тайлер фыркнул — самый романтичный вопрос из возможных. — Мне кажется, много, — продолжила она как ни в чём не бывало. — Я читала, что тут постоянно тонут корабли, но никто ничего не предпринимает, чтобы это исправить. — Угу, — просто кивнул Тайлер. Трупы на дне Ла-Манша — последнее, о чём он хотел сейчас думать, но такие разговоры были настолько в её стиле, что даже ему нравились. Однако сейчас внимание Тайлера было занято совсем другим. Солнечный луч блестел на волосах Уэнсдей, создавая над ней золотистый ореол. Щурясь от света, она закрывала лицо рукой и была настолько прекрасна, что Тайлер не хотел ничего, кроме как смотреть на неё и слушать шум моря. Он был слишком счастлив в этом моменте и не мог поверить, что это происходит в реальности. — Пора ехать, — наконец сказала Уэнсдей, встала и направилась к машине, увязая в песке в своих массивных ботинках на платформе. — Могу тебя донести, — предложил Тайлер сначала в шутку, а потом, повинуясь порыву, подошёл к ней и подхватил на руки. Уэнсдей сначала принялась сопротивляться, но быстро сдалась. Ему нравилось носить её на руках — в эти моменты Уэнсдей была такая хрупкая и беззащитная. Без своей обычной брони. После тоннеля дорога стала гораздо интереснее — часть проходила недалеко от берега, другая — мимо аккуратных полей или милых французских городков с такими разными пряничными домиками в стиле фахверк. Тайлер рассматривал пейзажи за окном и периодически делал фото. Подумал — как жалко, что у него нет с собой фотоаппарата моментальной печати, который когда-то подарил ему отец. В Джерико снимать было нечего, и тот годами пылился на полках, но сейчас бы очень пригодился. — Ты как ребёнок, — прокомментировала Уэнсдей, когда он в очередной раз попросил притормозить из-за красивого вида за окном. — Последние четыре года я провёл в лечебнице, и возможно, скоро туда вернусь. Хочу насладиться моментом… Уэнсдей закусила губу и вздохнула. Как этот милый романтик, у которого загорались глаза от таких простых вещей, одновременно мог быть хладнокровном убийцей? Как в нём уживались две такие разные сущности? Им оставалось где-то полчаса езды, когда небо начало окрашиваться в оранжево-красные закатные цвета. Солнце пробивалось сквозь низкие свинцовые облака, и это было потрясающее зрелище. — Сверни направо на ближайшем перекрёстке, пожалуйста, — попросил Тайлер, сверившись с картой. — Так мы сегодня точно ничего не успеем, — недовольно пробубнила Уэнсдей, вздохнув, но всё же повернула там, где он указал — к морю. Спустя пару минут они оказались на вершине отвесной скалы на фоне пылающего кроваво-красного заката. Несмотря на холод, Тайлер нажал кнопку и открыл крышу машины. В лицо ударил прохладный воздух, и он поднял руки вверх, как в романтических фильмах. В кои-то веки его жизнь была похожа на кино — и это оказался даже не психологический триллер с элементами ужасов, а что-то очень романтичное и красивое. — Похоже, ты пересмотрел мелодрам. Энид пытала меня, когда включала подобное в нашей комнате, — отметила Уэнсдей с лёгкой усмешкой. Его непосредственность заразила даже её. Потому что пробормотав что-то вроде «Какой кошмар, я превращаюсь в Энид», она тоже подняла руки, чувствуя в ладонях ветер. Волосы Уэнсдей развевались от его порывов, превращая аккуратную причёску в спутанное месиво, а Тайлер смотрел на неё с такой нежностью, как будто в мире не было ничего прекраснее. Взял телефон, приобнял её за плечо и сделал селфи. На этом кадре он был с улыбкой, а она, как и всегда, словно прекрасная фарфоровая кукла с застывшим лицом. Только тепло в глазах, где отражался сейчас закат, выдавало её истинные чувства. — Покажешь кому-нибудь, и я привезу тебя сюда снова, чтобы сбросить с этой скалы, — процедила Уэнсдей. — Ни за что, — легко пообещал он. — Это только наш момент. Тайлер подумал, что, если у них ничего не получится, и его заберут обратно в лечебницу, то он будет смотреть на этот кадр и бороться за то, чтобы вернуться к ней. В следующий миг он развернул её к себе и приник губами, целуя нежно и страстно, растворяясь в ней и этом мгновении — новом счастливом моменте в его сложной, безрадостной жизни. За последние три месяца их набиралось больше, чем за предыдущие двадцать лет. Тайлер целовал её, как в последний раз — притягивая к себе, запутываясь в волосах, наслаждаясь мягкостью губ и таким дразнящим язычком, проникающим в рот. Когда с неба упали первые капли дождя, он даже не заметил. Лишь отстранившись понял, что, видимо, Лондонские тучи догнали их и здесь. Солнце уже почти зашло, оставив над горизонтом тонкую алую полосу. Вдруг Уэнсдей открыла дверь машины, вышла оттуда и понеслась под дождём в сторону скал, а затем по маленькой дорожке вниз, словно маня за собой. Тайлер на секунду растерялся от такого нетипичного для неё поведения, но последовал за Уэнсдей. Для своего роста она бегала быстро, но он обладал скоростью Хайда, поэтому догнал без труда. Оттого, что Тайлер побежал не сразу, Уэнсдей уже успела спуститься на несколько метров вниз. Из-за дождя было скользко, и пару раз он едва не упал, но всё же догнал её, едва не сбив с ног, и притянул к себе снова. Сейчас ему так хотелось повалить её прямо на промокшую землю, задрать юбку, трогать её восхитительное тело, водя руками по бёдрам и животу. Его била мелкая дрожь от холода и возбуждения. Дождь усилился, и они быстро промокли полностью — одежда Уэнсдей прилипла к телу, подчёркивая все изгибы, а с чёлки стекали холодные капли. Тайлер провел пальцами по её щекам, стирая их и заглядывая в глаза. Судя по глубокому дыханию и затуманенному взгляду, она хотела его не меньше, чем он её. Сердце Тайлера стучало в груди так сильно, что, кажется, билось о ребра. Он сдерживал себя из последних сил, представляя, что займётся с ней сексом прямо здесь — на пляже среди скал, под проливным дождём. В этом было что-то невероятно будоражащее. Но Уэнсдей жестоко разрушила его фантазии, тихо произнеся: — Надо вернуться. Я не хочу лишиться машины и обрести преследователей ещё и в лице криминальных друзей дяди Фестера. Это было бы занятно, но крайне не вовремя. Тайлеру ничего не оставалось, как кивнуть и отстраниться. Оказавшись около машины, Уэнсдей вытащила из багажника полотенце, вытерлась сама, потом протянула Тайлеру. Затем они вместе убирали воду с сидений машины, крыша на которой была открыта всё это время. Наконец, спустя несколько минут, Уэнсдей повернула ключ зажигания и включила обогрев. Тайлер дрожал от холода, хотя ей самой было вполне комфортно. — Думаю, визит к Венуа придётся отложить на завтра, — констатировала Уэнсдей. Тайлер согласился, и они поехали в сторону отеля. Вечером французские городки стали выглядеть ещё более сказочно. Милые кафе, подсветка и огни фонарей, отражающиеся в лужах. Они словно бы были в какой-то сюрреалистической картине или фильме Вуди Аллена, которые Тайлер любил смотреть в юности. Оказавшись в отеле, Уэнсдей сразу удалилась в ванну, а затем вышла оттуда в белом отельном халате. Вещи были в чемоданах и, видимо, она слишком устала, чтобы разбирать те сейчас. Тайлеру было непривычно видеть её такой уютной и светлой. Это добавило какого-то особого очарования. Хотя, казалось бы, — просто халат. Он тоже пошёл в душ и, стоя под струями тёплой воды, представлял, как выйдет, развяжет узел её халата, раскроет его, увидит потрясающее тело Уэнсдей и будет покрывать его поцелуями, сжимать её грудь, касаться пальцами, вызывая стоны. Части его хотелось быть нежным, а части — сожрать её, впиваться в кожу до боли, быть грубым и жаждущим. Означало ли это, что влечение к Уэнсдей — это то, в чём они с Хайдом точно сходятся? Тайлер не знал, но был уверен, что хотел её каждой клеткой и каждой частью своего сознания. Но когда он вышел из душа, то увидел, что Уэнсдей крепко спала, одетая в чёрную пижаму, наскоро вытащенную из раскрытого чемодана, лежащего на полу. Она свернулась калачиком под одеялом и даже не выключила свет. Конечно, в её усталости не было ничего удивительного, ведь сегодня Уэнсдей вела машину около семи часов. Подавив разочарование, Тайлер вышел на веранду с видом на море, ради которой выбрал этот номер. Дождь закончился, и большая, почти полная луна рисовала на водной глади призрачную дорожку в бесконечность. Тайлер вдохнул прохладный воздух и вернулся к Уэнсдей, забравшись под одеяло и ощущая манящий запах, который обволакивал его и сводил с ума. Тайлер закрыл глаза и попытался заснуть. Завтра предстоял сложный день.

***

Дом Рудольфа Венуа находился в настоящей глуши. И хотя по карте до него от отеля было около пятнадцати минут, они ехали почти сорок, потому что вместо асфальтированной дороги туда вела небольшая грунтовка через поле и лес, которую размыло из-за вчерашнего дождя. Ехать приходилось медленно, чтобы не застрять, потому что их кадиллак был совсем не предназначен для таких дорог. Рудольф Венуа явно не желал взаимодействовать с миром. Уэнсдей понимала его как никто другой. Если бы она выбирала место для дома, то предпочла бы что-то подобное. Вскоре они остановились перед глухим забором из сероватого кирпича, высотой примерно в три метра, с пиками поверху. Ворота оказались закрыты, и не было ни одной возможности связаться с хозяином — ни звонка, ни его аналога. — Здравствуйте! — крикнула Уэнсдей, понимая, что, скорее всего, в доме её не слышно. Стало очевидно, что так они ничего не добьются. Но Уэнсдей не для того ехала сюда семь часов, чтобы постоять перед закрытыми воротами. Фестер сказал, что Рудольф Венуа — двухсотлетний затворник, а это значит, что он точно где-то внутри. Она подошла к багажнику и открыла свою сумку с вещами, взятыми на всякий случай. Шокер, булава, альпинистский якорь. Сейчас ей был нужен именно он. Под недоумённый взгляд Тайлера Уэнсдей закинула якорь на забор, где он легко зацепился за пики, и приготовилась лезть по верёвке наверх. — Так и будешь смотреть? Присоединяйся, — бросила она ошеломлённому Тайлеру, который переминался сейчас с ноги на ногу. — Боюсь предположить, что ещё найдётся в багажнике, — наконец-то выдавил он. — Лучше не спрашивай, — усмехнулась Уэнсдей и начала карабкаться вверх. Вскоре они оказались на практически заброшенной территории небольшого поместья. Когда-то красивый сад зарос сорняками, беседки покосились, опавшие листья покрывали землю толстым слоем. — Мистер Венуа! — снова крикнула Уэнсдей. В доме послышался шорох. — Уходите! Я не принимаю гостей уже двадцать лет. — Мистер Венуа, меня зовут Уэнсдей Аддамс, я племянница вашего знакомого Фестера… — начала объяснять Уэнсдей, когда услышала вой. Видимо, это были леопарды, о которых говорил дядя Фестер. — Что за чёрт? — тихо выругался Тайлер позади неё. — Я не принимаю гостей. Никаких! Уходите, кем бы вы ни были! — повторил Рудольф Венуа. Уэнсдей увидела, как он приоткрыл дверь и выглянул наружу, взглянув сначала на Уэнсдей, а потом на Тайлера. В этот момент лицо Венуа изменилось — глаза расширились от удивления или страха. — Боже мой, — пробормотал он, полностью открыв дверь и глядя на Тайлера. — Не думал, что кто-то из потомков Джекила ещё жив. Проходите, — хриплым старческим голосом сказал Венуа и прокашлялся. Он жестом пригласил их в дом, закрывая голубую массивную дверь. Они оказались в сильно заставленной пыльной гостиной. Где-то в глубине дома Уэнсдей услышала рычание, и Тайлер, видимо, тоже, потому что всё его тело напряглось, как будто он готовился к прыжку или драке. Видимо, монстр в нём почувствовал присутствие другого хищника. — Это Роуз, не переживайте. Она ест только незваных гостей, а вас я впустил сам, — усмехнулся Венуа и закрыл дверь, ведущую в комнату, откуда доносилось рычание. Через несколько минут Уэнсдей и Тайлер сидели в гостиной напротив мистера Венуа. Сейчас Уэнсдей удалось лучше рассмотреть его, и место, где они оказались. Он был невысокого роста, но довольно крепкого телосложения. Если бы Уэнсдей не знала его реальный возраст, то никогда бы не сказала, что он прожил несколько обычных человеческих жизней. Светло-голубые глаза смотрели прямо в душу. Он неторопливо заваривал чай и внимательно разглядывал их, в первую очередь Тайлера. Тот явно чувствовал себя очень некомфортно под столь пристальным взглядом. — Хайд… Не ожидал, что мне придётся встретить ещё одного из вас, — протянул Венуа. — Как вы узнали, что он Хайд? — спросила Уэнсдей. — Всё дело в моих способностях… Мой дар и моё проклятие — видеть истинную сущность людей, их энергетическое поле. Или то, что называют аурой. Поэтому я узнал тебя сразу, — обратился он напрямую к Тайлеру. — Обычно у человека оно многоцветное, как сияние из вспышек разных оттенков, или калейдоскоп, образующий уникальный узор. Какие-то цвета преобладают, каких-то совсем немного, но все-все они составляют из себя единую сущность. А твоё поле разорвано надвое — бо́льшая половина многоцветная, как и у всех остальных, но есть и другая, полностью чёрная, словно самая тёмная ночь. Такое бывает только у Хайдов. А ещё ты копия Гэбриэля Джекила. — Вы знали его? — уточнила Уэнсдей. Тайлер был потрясён настолько, что, кажется, не находил слов. Неотрывно смотрел на Венуа и почти не дышал. За всё время здесь он произнёс только «здравствуйте» и «спасибо за чай». — Нет, что вы, — ответил Рудольф Венуа. — Он жил за пару сотен лет до меня. Но я был знаком с его правнучкой и видел портреты. — Мариса Мелифуа? — наконец спросил Тайлер. — Откуда вы знаете? — Венуа нахмурился. По выражению его лица можно было понять, что они затронули чувствительную для него тему. — Наводили справки, — пожала плечами Уэнсдей. — Я не обязан ничего рассказывать вам! — грубо ответил Венуа. — Вы вломились без приглашения, копались в моей частной жизни. Убирайтесь! Он резко встал и указал на дверь, и Уэнсдей хотела было ответить в своём стиле — грубо и резко, с угрозами пыток. Но Тайлер её опередил, начав говорить вежливо и мягко. — Мы ни в коем случае не хотели нарушать неприкосновенность вашей жизни, мистер Венуа. Я просто пытался разобраться в своей родословной, и так узнал про Марису. Но я уверен, что если вы знали её и были близки, то наверняка согласитесь помочь мне разобраться в сущности Хайда. Думаю, она бы этого хотела. Ни один Хайд не пожелает потомкам своей участи… Уэнсдей закатила глаза. С каких пор он заделался в дипломаты? Рудольф Венуа выслушал Тайлера, глядя с прищуром и скрестив руки на груди, а потом выдохнул и сел обратно в кресло: — Ладно… Вы, Джекилы, видимо, все такие. — Какие? — с лёгким прищуром спросил Тайлер. — Манипуляторы. Она была такой же. Умела убедить кого угодно в чём угодно. И всю жизнь посвятила борьбе за права изгоев. Мы познакомились в сложные времена — изгоев уже не сжигали на кострах, но до равноправия было ещё очень далеко. И если Белладонна, созданная твоим предком, Уэнсдей, стояла в основе академии Невермор, то мы с Марисой стояли у основания Тегминалис. Конечно, не только мы, потому что она умела заключать союзы и готова была идти на сделки с теми, с кем я не стал бы сидеть за одном столом. Именно это позволило ей продвинуться так далеко, и это же её погубило. Уже тогда за Хайдами закрепилась дурная слава, и лишь благодаря моим способностям я был единственным, кто знал её тайну в течение многих лет. Наши с ней исследования во многом легли в основу моей книги. Именно она смогла восстановить заклинание Джекила для входа в пространство отражений. Но готовность Марисы идти на всё ради цели, в конце концов, сыграла злую службу, и нашлись люди хитрее неё. Она стала оружием против тех, кого так хотела защитить, и первым Хайдом, попавшим в руки нормисов. Венуа вздохнул, встал и пошёл в сторону книжных полок, вытащив оттуда уже знакомое Уэнсдей издание. — Это первая редакция, тут есть посвящение. После мы убрали его, чтобы не привлекать к фамилии Мелифуа лишнего внимания. Он протянул книгу Уэнсдей и Тайлеру, и стоило им открыть её, как из-под обложки выпала выцветшая фотография. На ней несколько человек в академических мантиях стояли перед уже знакомым Уэнсдей Лондонским филиалом Тегминалис. Сейчас сложно было понять, кто из них Рудольф Венуа, а вот Марису Уэнсдей узнала сразу. Она была похожа на Франсуазу и Тайлера одновременно, только выглядела более серьёзной, уверенной и, наверное, жёсткой. Волосы, по-видимому, тоже вьющиеся, были собраны в пучок, но часть прядей всё равно выпала, а глаза смотрели пронзительно. Взгляд, поза и выражение лица напомнили Уэнсдей её саму, хотя внешность очень отличалась. В посвящении на первой странице книги было написано: «Самой храброй и отчаянной женщине из всех, кого я встречал — Марисе Мелифуа. Нет ни одной преграды, что была бы тебе не по силам. Кроме тех, что внутри тебя». Тайлер сглотнул и почувствовал укол вины. Его предки были изгоями, стояли у истоков университета, которому он так многим обязан, а Тайлер, по указке психопатки Гейтс, пытался устроить геноцид изгоев. Лишь голос Уэнсдей вывел его из завягивающих в ненависть к себе мыслей. — Сказать по правде, именно эта книга и привела нас сюда, — прознесла она, подняв глаза на Венуа. — В ней нет ответа на вопрос, можно ли соединить обратно расколотые души Хайдов. Но мы хотим найти способ, и предположили, что вы можете нам помочь. — Думаете, десятки потомков Гэбриэля не пытались исправить его ошибку? Наивные! — произнёс Венуа и вдруг расхохотался. От его смеха было не по себе. — Мариса посвятила этому годы, что привело её лишь к мучительной смерти в руках сумасшедших хозяев. Никому не удалось исправить начатое Гэбриэлем, потому что разбить всегда легче, чем склеить. Любой, кто ломал себя на части, рано или поздно задавался вопросом, как это обратить. Но можно по пальцам пересчитать, кому это удавалось, и среди них нет ни одного Хайда. Боюсь, что здесь не смогу вам помочь, — старик нахмурился. Уэнсдей смерила его тяжёлым взглядом и посмотрела на Тайлера. Тот выглядел растерянно, надежда в глазах угасала. Ответ Венуа разозлил Уэнсдей. Не для этого они прошли столь долгий путь сюда. — Я экстрасенс, и я точно знаю, что объединить личность Хайда реально. Мы приехали к вам из Лондона в поисках ответа, как это сделать, а не ради того, чтобы вы сказали, что это невозможно, — отрезала она уверенно. — Вы смелая и решительная девушка, Уэнсдей, — констатировал Венуа. — Тебе повезло, что она на твоей стороне, — обратился он к Тайлеру. — Я знаю, — кивнул Тайлер, взглянув на Уэнсдей. — Как я и сказал, не знаю ни одного Хайда, кто бы смог объединить свои личности, — продолжил Венуа. — Зато знаю нескольких проживших счастливую жизнь, не подозревая о том, что в них спит монстр. И разница между ними и остальными не только в везении и отсутствии психопата, сумевшего их пробудить, но и в одном качестве, которое может стать вашим ключом. В принятии. Если вы читали мою книгу, то, наверное, помните, как и почему Джекил создал Хайда? И почему Мариса так боролась за то, чтобы доказать всему миру, что она не такая, как её предки? — это был вопрос в воздух, поэтому он продолжил, не дожидаясь ответа. — Джекил не принимал тёмное в себе, отталкивал его. Прятал и ненавидел настолько, что решил убрать. Но нельзя избавиться от части себя и забыть о ней. Хайд — это тёмные эмоции, если хотите — животное начало в человеке. Оно есть в каждом из нас. За свою долгую жизнь я видел тысячи людей, и у каждого есть своя тьма, свой внутренний монстр. Вопрос в только том, что с ним делать… — Не у всех внутренний монстр бегает по ночам и убивает людей. Не у всех он нападает на близких при малейшей потере контроля, — выплюнул Тайлер с горечью и всплеснул руками. — Я бы хотел избавиться от него. Если это невозможно — усыпить. Я не понимаю, как можно принять это… — заговорил Тайлер звенящим голосом. Он тяжело дышал, зрачки расширились. Уэнсдей схватила его за руку, боясь, что потеря контроля, о которой он говорил, может случиться прямо здесь, как наглядное доказательство. — Вот и твой ответ, Тайлер, — усмехнулся Венуа. — Нельзя контролировать то, что отталкиваешь. Ты не признаёшь Хайда частью себя, его эмоции — своими. Запираешь их в тени, и там они становятся только сильнее. Каждый раз, когда ты подавляешь гнев, обиду, боль, они не уходят в никуда. Они диссоциируются в Хайда, делая его сильнее. Тайлер выглядел потрясённым. В глубине души он и сам догадывался о том, что вслух произнёс сумасшедший старик, но принять это казалось непосильной задачей. Даже не самого Хайда, а просто информацию о том, что Хайд — часть него. Получается, что то, что он совершал и испытывал, в какой-то мере разделял и сам Тайлер. Что он сам наслаждался убийствами, сам душил Уэнсдей… Что не на кого переложить ответственность за это. — Ты убивал? — словно подливая масла в огонь, спросил Венуа. — Д-да, — заикаясь, отозвался Тайлер. — Много. Но по приказу хозяина. Чаще всего. — Это осложняет дело. Преднамеренное убийство само по себе может расколоть душу на части. А путь к объединению всегда один… Правда, не каждый может его пройти… — Какой? — нетерпеливо спросила Уэнсдей. Как её раздражала привычка всех этих старцев говорить загадками. Почему нельзя объяснить всё чётко и по делу? Без красивых слов и траты времени. — Полный путь исцеления прост и сложен одновременно. Он состоит из четырёх этапов — признание, раскаяние, прощение, принятие. Но для расколотых на части через убийства он практически невозможен. Редко кто проходит дальше второго. Уэнсдей вытащила блокнот, желая сделать заметки. Она подумала о том, почему Рудольф Венуа, столько зная о Хайдах и расколотых душах, не написал ещё одну книгу. Но если у них всё получится, напишет она. Будет ли она новым научным открытием или просто философским трактатом? Боковым зрением Уэнсдей видела Тайлера. Он был бледен, губы дрожали, руки сжимали кресло так, что костяшки пальцев побелели. Стало понятно, что нужно заканчивать этот разговор, пока Тайлер не потерял контроль окончательно. — Ещё один вопрос, — быстро произнесла она, вспомнив, что ещё собиралась узнать. — В доме, видимо, принадлежащем Джекилу, есть зеркало. Подозреваю, то самое, где появился первый Хайд. Оно может помочь? Помешать? — Само зеркало — это просто портал в пространство отражений. Любой может войти туда, а вот выйти — только тот, чья личность едина и гармонична. Мы мало что знаем о нём, но есть легенда, что там можно увидеть то, что скрыто от глаз, и узнать свою истинную сущность. Мало кто может открыть портал, Марисе удалось повторить заклинание Гэбриэля, но она так и не решилась войти туда. Сам же Джекил использовал его как тюрьму для своей тёмной половины. Но на самом деле, я думаю, оно лишь отражает то, что представляет из себя оказавшийся там человек — его мысли и стремления. Именно поэтому тьма, запертая там, смогла расти, почти безгранично. — Спасибо, мистер Венуа. За чай и интересную беседу, — сказала Уэнсдей, вставая. — Спасибо, — всё ещё безжизненно повторил Тайлер. — Пожалуйста, — хрипло произнёс Венуа. — Передавай привет дяде, Уэнсдей. И удачи! Когда Уэнсдей уже вышла на улицу, а Тайлер как раз подходил к дверям, Венуа окликнул его: — То, что в тебе есть тёмная сторона, не делает тебя злом! Мрак есть в каждом, вопрос только в том, управляет он тобой, или ты им. Ведь непроглядная тьма — это отсутствие света. В тебе его достаточно, чтобы взять тьму под контроль. Тайлер лишь молча кивнул. На ватных ногах он шёл за Уэнсдей к машине, всё ещё пытаясь осмыслить услышанное.