Спящие красавицы

      Огонька свечи, единственной в массивном серебряном подсвечнике на семь, едва хватало, чтобы увидеть страницу книги; листы в пятне колеблющегося света казались не белыми, а коричневыми. По-хорошему, и вовсе стоило бы поберечь глаза, которые теперь не вылечишь так просто зельем или заклятием, но дневной свет в горах уходил слишком быстро, скрадывая день даже летом, а развлечений как таковых тут было маловато. Откинув голову на спинку кресла — венского, с искусной резьбой и гнутыми ножками, — Геллерт прижал пальцы к векам и помассировал закрытые глаза. Даже когда он их открыл, картинка не очень изменилась: высокий потолок тонул во мраке, однако был настолько знаком, что вставал перед мысленным взором со всеми каменными сводами и свисающими на длинных цепях люстрами, в которых в лучшие времена сгорало столько же свечей за вечер, сколько сейчас выделялось ему месяца на три.              Света внезапно прибавилось, и Геллерт повернул голову в сторону входа: три магических огонька плыли рядом с человеком в длинном черном плаще, выхватывая его силуэт из мрака вместе с парящим перед ним подносом. «Даже побрезговал нести в руках», — отстраненно заметил Геллерт, но не шевельнулся, чтобы принять более подобающую позу или как-то поприветствовать вошедшего. Стражники манер не заслужили.              Поднос приземлился перед ним и проехался по длинной полированной столешнице. Геллерт едва заметно поморщился — и зачем так варварски относиться к драгоценному красному дереву? Не то чтобы он покупал обстановку замка на заработанные собственными кровью и потом гроши, однако предметы, которые считал своими, привык беречь. Особенно если они теперь будут коротать с ним остаток вечности. А после того, как относилась стража к его вещам, он не удивится, если окончит жизнь в каком-нибудь хлеву на соломе вместо роскошных, но уже слегка потертых шелковых простыней.              — Жрать подано, ваша светлость, — издевательски протянул охранник. — Или лучше — ваше убогое темнейшество?              Геллерт удостоил его только короткого взгляда — молодой, сменился недавно, а его глаза все еще горели праведной ненавистью к «кровавому палачу» и «больному ублюдку».              — Даже жаль, что у людей, которые вынуждены проводить со мной дни и ночи, такая небогатая фантазия, — деланно вздохнул он. — Мне кажется, ты за три смены уже пошел по кругу.              — Если бы ты не освободил всю свою сонму домовиков, то они бы тебе варганили изысканные блюда и носили серебряные подносы. Но ты теперь вынужден жрать баланду и смотреть на меня.              — Думаю, детишкам они пригодятся больше. А кое-кто, возможно, будет давиться немецкой колбаской с тушеной капустой по лучшему рецепту Динни и каждый раз вспоминать о старом друге.              — Лицемерная мразь, еще язык поворачивается болтать о какой-то пользе для детишек? Посчитал бы ты, скольких оставил без семьи!              — И кого я лишил тебя? Деда, отца, может, жены? — скучающе поинтересовался Геллерт и взялся за ложку, будто охранник, который скорым темпом накручивал сам себя, не трогал его никоим образом. Помешал похлебку, лишь отдаленно похожую на суп.              — Ты лишил меня всего! Жены и детей. Я, вообще-то, пошел охранять тебя добровольно! Чтобы убедится, что ты гниешь на положенном месте.              — Значит, слишком больно возвращаться в пустой дом, смотреть на фотографии, которые рука не поднимается убрать, — почувствовав, что наконец какой-то намек на интерес растет внутри, Геллерт обратил все свое внимание к охраннику. Тот смешался от неожиданности и замер под впившимся в него взглядом. — Вспоминать о своих родных каждый день, каждый час. Ложиться одному в пустую постель, натыкаться по квартире на детские игрушки. И ты слишком слаб, чтобы двигаться дальше. Слишком ничтожен и цепляешься за свое убогое прошлое, идеализируешь теперь бытовые ссоры с супругой по поводу задержек в аврорской академии, ее возмущения из-за твоего глупого героизма в попытках ввязаться в войну. Скучаешь по ночным воплям ребенка, у которого режутся зубы. А когда ты смотришь на осиротевшую деревянную лошадку, то внутри поднимается такая буря, что даже суровый мужчина, коим ты себя считаешь, не может сдержать слез…              — Не лезь в мои мысли, мразь! — охранник, тяжело дышавший на протяжении всей речи, отскочил прочь и направил на Геллерта палочку.              — Даже если бы хотел, не смог бы, — усмехнувшись, тот поднял левую руку, демонстрируя золотой браслет, который обхватывал запястье так плотно, что почти сплавился с кожей. — Весь твой жизненный путь заурядного серого ничтожества считывается с твоего лица, как бы ты ни хотел мнить о себе обратное.              Палочка дернулась, будто ее хозяин никак не мог решить, какое же заклятие швырнуть. Кончик дрожал, но Геллерт смотрел не на него, а в чужие испуганные глаза, чувствуя, как на губы наползает победная циничная усмешка. Он сидел за столом, а стражник возвышался над ним, но вовсе не он сейчас смотрел снизу. Страх и отвращение мальчишки распространялись вокруг почти физически ощутимыми волнами, и Геллерт втягивал в себя эти ощущения, буквально питался этой энергией, пока в груди довольно урчало что-то темное и глумливое.              Наверно, выдержать его взгляд оказалось сложно — в прежние времена немногие могли похвастаться подобной силой воли, — и вскоре молодой аврор начал опускать палочку, так и не решившись напасть. Внезапно замер, когда мысль пересекла его чело, и все же шепнул что-то под нос, а затем усмехнулся победно. Геллерт медленно опустил взгляд и не сразу понял, что случилось. Уставился на свою ложку, в которой теперь зияла дырка.              — Посмотрю, как ты будешь жрать руками подобно скотине, — выплюнул охранник.              Геллерт не отводил взгляда, не меняясь в выражении. Улыбка медленно сползла с лица парнишки, когда он не добился ожидаемого эффекта. И что он хотел увидеть — панику, злость, страх? От него? Плохо он его знал — Геллерт Гриндевальд и умереть предпочел бы, смеясь в лицо врагу.              — Так даже вкуснее — больше влезет за раз.              Он неспешно захватил тарелку руками и глотнул похлебку через край, а губы растянулись в улыбке мартовского кота. Охранник раздраженно тряхнул головой, сверля его возмущенным взглядом.              — Не радуйся так! Хотя причинять тебе вред запрещено, но в следующий раз я плюну тебе в суп! Посмотрим, что с этим сделаешь!              — Твоя слюна станет изысканной приправой. Знаешь, не пробовал чужих физиологических жидкостей уже четыре года. Не думаю, что откажусь от молоденького сочного мяса любого пола. Возможно, скрашу твои страдания по безвременной кончине супруги от рук моих людей? Откроешь для себя новые горизонты. Если что — только скажи…              — Тварь! Сумасшедшая скотина!..              Оскорбления, которыми поливал его парень, спешно кинувшийся на выход, оказались заглушены хохотом — в том звучала безумная нотка. Уже у дверей стражник опомнился и призвал к себе поднос с тарелкой недоеденной похлебки. Смерив Геллерта взглядом, беззвучно открыл и закрыл рот, будто выброшенная на берег рыба, но, не найдя слов, выскочил за дверь его покоев и лязгнул засовом. Смех резко оборвался, словно его и не было, а Геллерт задумчиво уставился на оставшуюся в руках дырявую ложку.              В былые времена даже не за такие слова, а за мысль, мелькнувшую в голове мальца, он бы долго не церемонился. Конечно, в его окружении встречались разные люди, а когда ты занимаешься политикой на подобном уровне, то периодически приходится смотреть в глаза тем, с кем нужно устанавливать контакт, и видеть позади приторной вежливости и напускной уверенности в себе настоящую изнанку, пробивающуюся сквозь грязное стекло фальши. Поначалу презрение, затем, по мере роста его силы и влияния — страх.              И Геллерт всегда был рад перевернуть мнение о себе, очаровав своими речами, увлекая темпераментным потоком идей, заставить расслабиться рядом с ним и, возможно, искренне влюбиться… Чтобы затем, как только надобность в лояльности отпадет, оправдать свою репутацию, вытащить этот затаенный страх наружу и медленно снимать фальшивую оболочку кровавыми лоскутами. Он никогда и ничего не забывал; первая реакция позволяла сразу определить дальнейшую судьбу собеседника, разделив фигуры на черные и белые, свои и чужие. Чутье никогда не ошибалось — свои оказывались преданы до конца.              Вывел из транса его только шорох от окна, которое давно занавесила ночная темень. Он повернул голову с интересом — что-то, выбивающееся из обыденного, сразу привлекало внимание, в отличие от стандартных пикировок со стражниками, каждый из которых мнил себя оригинальным, единственным в своем роде. А вот темная фигура, что грациозно скользнула на пол с высокого подоконника, определенно была чем-то непривычным. Холодный альпийский ветер дунул по ногам и тут же исчез, когда стекло вновь обрело целостность.              — Здравствуй, Винда, — тихо произнес Геллерт еще до того, как тонкие руки откинули капюшон мантии, являя похудевшее лицо. — Прекрасно выглядишь, новая стрижка тебе идет.              — Льстец, — нервно усмехнулась она. — Ты беззастенчиво врешь, а вот я привыкла говорить тебе правду, потому комплиментов отвешивать не буду.              Геллерт знал, что она видела перед собой — цирюльник приходил раз в пару месяцев, а ему самому не доверяли острых предметов, ни бритв, ни ножниц. От скудной диеты щеки ввалились, а его привычная стройность перешла в худобу. Так что он должен быть сейчас совсем не таким, каким она его запомнила.              Винда преодолела разделяющие их шаги и замерла, впрочем, несмотря на свои слова, вглядывалась в его черты жадно. Практически любуясь. Из-за такого блеска в глазах при взгляде на него он когда-то и не смог пройти мимо этой женщины — она всегда видела его лучшим, чем он являлся. И хотя облекающие точеную фигурку шелка вечерних нарядов давно сменились грубой мужской одеждой, но были вещи неизменные. Такие, как ее безграничная преданность.              — Ты пришла зря. Но я рад тебя видеть, — искренняя улыбка растянула мышцы лица слишком непривычно. Винда опустилась на корточки рядом со стулом и нерешительно положила свою руку поверх его сухой кисти, покоящейся на подлокотнике. Заглянула снизу в глаза.              — Я должна была прийти раньше, много раньше, еще четыре года назад. Прости меня за то, что так задержалась. Но сейчас я верну долг сполна — теперь у меня есть наконец возможность вытащить тебя отсюда.              — Тебе не по силам разрушить защитные чары на Нурменгарде, из-за которых я не могу выйти за пределы стен замка, — он только покачал головой. — Мне, возможно, да, но я не способен больше колдовать благодаря этому, — продемонстрировал золотой браслет на запястье. — Смотри, какое красивое украшение, подарок моего старого друга. Браслет Шивы. Он теперь будет со мной до скончания времен.              — Ты скажешь мне, что делать, а я всегда была твоей способной ученицей, — Винда с мольбой заглянула в его глаза. — Мы снимем чары гребаного Дамблдора на замке, я справлюсь! Если мне не хватит энергии, я выпотрошу всю твою охрану и выложу из их тел жертвенник любым богам. О, какая злость во мне просыпалась, пока я наблюдала за их самодовольными рожами и праздной болтовней, когда изучала распорядок и время смен караула! Ни один из этих зеленых юнцов-авроров мне не ровня.              — И куда дальше, если я не могу колдовать? — мягко спросил Геллерт. — Прожить свою жизнь так унизительно, подобно грязному не-магу, будучи не способным даже приготовить себе чай, когда раньше я управлял всем миром и по моей воле поднимались ураганы?              — Я могу колдовать за двоих. Мне без разницы, есть ли у тебя магия, как ты выглядишь, пока ты — это ты. Пожалуйста, Геллерт! Ты не должен гнить в этой затхлости и разрухе, в которую ублюдки погрузили наш замок.              — Зато так у меня есть шанс отмучаться быстрее. Представляешь заголовки газет — великий Геллерт Гриндевальд умер, подхватив пневмонию! Когда столько людей желает увидеть мою кровь на своих руках, это будет моя последняя шутка.              — Прекрати! Ты всегда был сильным! — что-то сверкнуло в ее глазах, наконец разбавляя вязкую тоску. — Ты проживешь еще десятилетия.              — Возможно. В этих стенах, медленно умирая вместе со своим замком, — он махнул рукой на погруженный во тьму зал. Винда повела палочкой, и рой огоньков закружился вокруг люстры, разогнал мрак. Но с мраком в душе сделать ничего не мог. — И лучше я буду гнить здесь, видя подобающие страх и ненависть в глазах охраны, но не ютиться по углам и трястись от каждого шороха, опасаясь в любой миг узреть на пороге фигуру Альбуса. Сильную и полную энергии. Пока он жив, у меня не будет даже эфемерного покоя.              — Есть и другой способ — вытащить тебя отсюда, даже не снимая чар Дамблдора, и вернуть тебя во всем прежнем величии. Ты начнешь жизнь заново.              Винда сунула руку с палочкой под мантию. Геллерт уставился на предмет, появившийся на ее ладони, а интерес наконец-то загорелся внутри. Он коснулся кончиками пальцев квадратного деревянного прибора, и круги на нем пришли в движение, скользя один в другом и объединяя начерченные на них символы в странные сочетания, который не смог бы прочесть ни один рунолог. По крайней мере, на этом свете.              — Машина Луллия. Я не буду тебя спрашивать, как ты ее достала — слишком хорошо знаю о твоих талантах. Ее можно дорого продать…              — Продать? — возмутилась Винда. — Нужно ее использовать. Ты начнешь жизнь с чистого листа, свободным. Возьмем любое подходящее тело, у нас пять молодых и здоровых охранников на выбор! Никто не поймет, никто не узнает тебя, пока не станет слишком поздно. Мы возьмем всю причитающуюся нам власть и отомстим врагам!              Геллерт убрал руку от прибора только для того, чтобы мягко обхватить ладонями лицо Винды. Склонился ближе, с нежностью разглядывая вдохновенные черты. Иногда ему казалось, что горящий в ней огонь даже сильнее, чем в нем самом, присыпанный песком времени и жизненного опыта. И он не мог им не любоваться.              — Моя девочка, — прошептал он. — Я скучал по тебе. Вот только, как и всегда, ты упускаешь из внимания один незначительный нюанс. Движущей силой ритуала по разделению, объединению или обмену душами с помощью этого чудесного артефакта должна быть магия и добрая воля как минимум одного из участников. Я магии лишен и сомневаюсь, что кто-то из охраны решит пожертвовать свое тело добровольно, обменявшись со мной. А Империус в подобных тонких материях не поможет.              — Я… я не знала, — прошептала она, опускаясь на пятки. Весь воздух вышел из нее вместе с этой фразой, а взгляд заметался по его лицу будто в поисках подтверждения, что он не шутит.              Зал на какое-то время погрузился в удрученное молчание. Геллерт, впрочем, не был расстроен ни капли — он и не надеялся выбраться из этого каменного мешка, а потуги Винды казались ему безмерно милыми. Как маленький ребенок, который пытается впечатлить родителя поделкой из листьев и желудей — и хотя результаты ее трудов были куда реже и дороже, чем рассыпанные на тропинке дары природы, являлись не желудями, но алмазами, однако единственное, что они могли сотворить — вызвать нежность в его уже, казалось бы, окаменевшем сердце. Он наслаждался каждым мгновением ее присутствия, задумчиво поглаживал по волосам, пока она пыталась свыкнуться с открывшейся ей жестокой истиной.              — Ладно, — наконец подняла на него взгляд, в котором горела странная решимость. — Если нужен человек, готовый провести ритуал с доброй волей, то он у тебя есть. Я слишком малодушна, чтобы остаться здесь вместо тебя, как следовало бы. Но я могу забрать твою душу в свое тело и вытащить нас обоих отсюда. А потом вновь воспользуюсь артефактом и своей магией перемещу тебя в любое подходящее тело. Или, если хочешь новое и свежее, мы проведем ритуал «Кость, плоть и кровь» и создадим тебе оболочку с нуля.              — Создать с нуля не получится — основной ингредиент отсутствует, мой отец завещал кремировать себя и развеять над Дунаем, и я выполнил его волю, — медленно произнес Геллерт. — Но это не является для меня преградой, я не брезглив относительно чужой внешности. В отличие от другого — я не могу так поступить с тобой, малышка.              — Почему? — воскликнула она, а ее смоляные брови поползли вверх. — Я же предлагаю сама!              — Потому что это опасно для тебя, — сказал он веско, словно втолковывал неразумному ребенку. — Мы не знаем, каким образом повлияет на твое тело еще одна душа, эксперименты в этой области магии, как ты понимаешь, не то чтобы часто производились. Наверняка это будет крайне неприятно — носить в себе вот такого паразита. А если что-то пойдет не так и эта деревяшка развалится от старости — мы с тобой навсегда застрянем в этом неловком положении. Нет, я не могу так подвести тебя после всего, что ты для меня сделала.              — Но Геллерт!..              — Уходи. — Он мягко оттолкнул ее прочь от себя. — Я рад был тебя видеть, но такую помощь не приму, а растягивать бесполезный спор не собираюсь.               Винда медленно поднялась на ноги, сверля его взглядом, в который пыталась вложить все свое возмущение. Геллерт тоже встал и отошел к книжному шкафу, изображая, будто он выбирает себе очередное чтиво из уже сотню раз прочитанного и показывая, что разговор окончен. Он знал, какой она могла быть настырной, и бороться с ней приходилось только игнорированием, демонстрируя непреклонную волю.              Она стояла некоторое время в молчании, затем Геллерт услышал раздраженный стук каблуков по направлению к окну. Остановились — наверняка Винда ушла, больше не удостоив его и словом. Вздохнул тяжело, так и опустив руку, которая тянулась к потрепанному корешку первой попавшейся книги.              — Ты упертый как баран! — услышал он возмущенный вскрик и медленно повернулся. Ее фигурка застыла у окна, а глаза ярко блестели из-под капюшона, который она уже накинула на голову.              — Ты забываешься, — процедил он недовольно.              — Нет, я хочу сказать, и я скажу! Попробуй заткнуть мне рот. Ой, ты же не способен, — протянула глумливо. — Я бы, может, и промолчала, просто ушла, раз ты меня гонишь, но после того, через что я прошла, чтобы заполучить артефакт, я уже не в силах сдерживать свою злость. Ты жалок, Геллерт. Я сейчас смотрю на тебя и не узнаю. Я вижу не мужчину, который положил мир к своим ногам, а сгорбленного старика, сломленного, покорившегося обстоятельствам. Ты никогда не был таким, Геллерт Гриндевальд! Я предлагаю тебе выход, даю способ отомстить всем недоброжелателям, но… Ты не хочешь! А может, ты просто боишься? Боишься, что за прошедшие годы власть давно поделена и ты не найдешь себе места?              Почему-то с каждым словом, которое заглушало его тяжелое дыхание, Винда оказывалась все ближе и ближе, вот он уже увидел перед собой злой блеск ее глаз. Геллерт даже не сразу понял, что это не она приближалась, а он подходил мягкими и почти неслышными шагами. То, что она говорила, звенело в голове, повторяясь рефреном и задевая какие-то глубинные струны души. Казалось, навсегда одеревеневшие, скрытые под слоем пыли и такой же паутины, как расцветала по углам гостиной. Однако сейчас, поймав резонанс, они загудели низко, стряхивая с себя налипшую грязь. Наверно, не будь в ее словах доли истины, он не отреагировал бы так, не принял бы очередные насмешки близко к сердцу. Но в отличие от зеленых юнцов, которые охраняли его, но не знали настоящего Геллерта Гриндевальда глубже известного всем фасада, Винда изучила его слишком хорошо.              И он сам уже думал об этом, когда варился в своих мыслях эти долгие годы, но никак не мог взбить масло из воды. Что все, что ему теперь осталось — тень былого величия, размазанная по стенам его медленно угасающего замка, а он сам не больше, чем огрызок догорающей свечи. Однако напоминание об этом резануло слишком болезненно, поднесло запал к отсыревшему пороху. И сейчас он медленно занимался, грозя взорваться в любой момент.              — Могу тебе сказать — ты его и не найдешь, не тот ты, которого я вижу перед собой. Ничтожного и жалкого — ты больше не маг, поставивший на колени половину мира, больше нет. Я вижу перед собой какую-то лужу дерьма. Даже в мальчишке, который давеча стащил мой кошелек, было больше достоинства, и он был похож на прежнего тебя куда сильнее, чем ты реальный.              Она стояла на месте не шевелясь, только сверлила его взглядом, в котором явно читалось превосходство. И то было ее ошибкой — слишком переоценила его самоконтроль, что, подобно давно не функционирующей мышце, стал слабым и реагировал медленно, позволяя весу гнева уронить быстро стучащее сердце куда-то в живот. Котел эмоций, бурлящий поначалу скрытно и низко, переполнялся и требовал выплеснуть злость, взорваться чередой пыточных и услышать вместо едких упреков — крики боли, несдержанные и до сорванного голоса.              Винда поперхнулась словами, когда он схватил ее за шею и грубо притянул ближе. Браслет больно впился в кожу, стоило магии, не находящей выхода, вскипеть внутри, а сознание стало мутным; красный цвет заслонил полутьму комнаты, делая четким только ее белеющее лицо. Пальцы впились в мягкую плоть, но этого было слишком мало — хотелось смять в своих руках до бесформенной массы, продавить своим весом и показать, что вовсе не она здесь хозяйка положения. Что власть по-прежнему в его руках, как бы ограничен он ни был, но все эти оковы — ничто по сравнению с его непреклонной волей.              Она не сопротивлялась, только резко выдохнула, когда спина врезалась в стену, а Геллерт прижал своим телом, не давая двигаться. Запустив пальцы в прическу, заставил запрокинуть голову, не отводить взгляда от него. Винда казалась такой маленькой по сравнению с ним, он чувствовал ее тепло сквозь ткань, трепет ее мышц и быстрые движения ее груди на вдохах.              В ее прозрачных глазах не было ни капли испуга — напротив, масляный блеск и пляшущие волшебные огоньки, что отражались в роговице, обожгли его осознанием, и улыбка расплылась на его губах, натягивая сухую кожу до приятной боли. Она делала все это специально.              — Ведьма… — низко прорычал он, пока взгляд метался по точеному носику, румянцу на щеках и в конце концов остановился, зацепившись за пухлые покрасневшие губы.              — Как мне нравится видеть тебя таким, — прошептала Винда в ответ, а черные ресницы дернулись рвано. — Уверенным и властным. Именно таким, какого я полюбила.              Ее губы оказались горячими, они плавили что-то внутри, когда касались его. Это было таким непривычным после лет холода и одиночества, но одновременно захлестывало столь знакомым терпким удовольствием, что Геллерт непроизвольно застонал в ее рот, пока влажный язык игриво обводил его губу. Она дразнила его, как делала всегда, пьянила своим привкусом не хуже вина и кружила голову, заставляя дыхание сбиваться. Руками он изучал плавные изгибы, наслаждаясь упругим телом теперь уже без желания смять и причинить боль. Только слиться с ее жаром, ощутив тот каждым участком обнаженной кожи, овладеть и подчинить себе целиком. Пальцы путались в пуговицах, ловили подушечками лихорадочное сердцебиение, пока такое же звучало в ушах, на пару с собственным хриплым дыханием заслоняя все посторонние звуки, низводя их до полога тишины.       

***

             — Мне хотелось бы увидеть лицо охранника, если он сейчас откроет эту дверь.              Винда застегнула пуговицу на брюках и подняла на него вопросительный взгляд, проследила за ленивым жестом в сторону входа. Пожала плечами:       — Я наложила запирающие чары.              — Почувствовал, когда ты зашла. Но если бы мог, я бы их снял, чтобы пронаблюдать, как стража от зависти сгорает на месте подобно фениксам. Только возродиться я им не дам.              Упершийся в него взгляд был слишком серьезным — Винда никогда не понимала его шуток. Хотя со временем она научилась распознавать его настрой и вежливо улыбаться на колкие фразы, но суть словесной игры и зигзагов сарказма от нее ускользала.              — Ты обдумал мое предложение, — утверждение, не вопрос. В этом ее не проведешь — в то, что его голова отключается при переходе в горизонтальное положение, она не поверит никогда. Геллерт медленно кивнул.              — Обдумал. Определенно, ты привела весомые аргументы. Я уже и позабыл, каково это.              — Заниматься любовью?              — Жить.              Нехотя он поднялся со стула и собрал одежду, разбросанную по полу, как простолюдин — такое непривычное действие, обычно хватало взмаха руки, чтобы решить подобные бытовые вопросы, и теперь от недостижимости вошедшего в привычку неприятно зудели кончики пальцев. Раздражение от собственных ограничений, с которыми он, казалось, давно свыкся, вновь подняло голову внутри — дракона, что готовился изрыгать пламя. Даже корень языка обожгло фантомным жаром.              — Остается одна проблема, — процедил он. — Дамблдор. Пока жив, он не оставит меня в покое, достанет везде. Он поймет, что я сбежал, пускай не сразу, но рано или поздно он услышит этот звон даже с другого конца земного шара.              — Значит, надо его убрать, — в глазах Винды вспыхнул нехороший огонек. — Нет человека — нет проблемы, не ты ли учил меня этому?              — Мы не убьем его. — Очаровательный ротик открылся было для возражений, но Геллерт только предупредительно поднял ладонь и поморщился. — Я не умаляю наши силы, дело не в этом. Правильней сказать — не мы убьем его и далеко не сейчас.              — У тебя было видение? — Винда быстро поняла намек.              — Здесь не так чтобы много развлечений, — Геллерт развел руками, очерчивая пустой и гулкий зал. — Смотреть вовне, в другие места и времена — все, что мне остается. Я стараюсь ограничивать это, дабы не потеряться в иллюзиях навсегда, но иногда соблазн оказывается слишком велик.              — И ты смотрел на него? — то ли неодобрительные, то ли ревнивые нотки проскользнули в ее голосе. — Что ты видел?              — Он умрет, уже будучи седобородым старцем, — покачал головой Геллерт и вновь сел за стол. — Через пять десятков лет. И прятаться столько времени, скрывая свою суть, оглядываться на каждом шаге и прислушиваться к любому шороху у двери мне претит.              — Мы можем уехать далеко! — горячо возразила Винда. — В Австралию, в Южную Америку. Там никому не будет до нас дела, никто нас не узнает. Ты вернешь былую мощь и наберешь достаточно сил, чтобы превзойти его!              — Этого недостаточно, а я не хочу вновь идти по тому же заколдованному кругу, — вздохнул Геллерт, барабаня пальцами по столу. Внезапно они замерли на столешнице, так и не коснувшись в очередной раз полированного дерева. — Далеко, — повторил он, а по губам расплылась довольная улыбка. — Мы и правда должны убраться отсюда. Вот только не в Австралию, а гораздо дальше. На пятьдесят лет дальше.