Наваждения

      История, которую, всхлипывая и периодически тоскливо завывая, рассказал им Филч, была простой до безобразия и являлась ярким примером тому, почему никогда, ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах нельзя брать чужие вещи. Особенно в волшебном замке, особенно в комнате беглого Пожирателя смерти. Возможно, когда-нибудь потом, вбивая ум-разум в очередной неокрепший ум очередного ученика, преподаватели и будут вещать с кафедры об этом поучительном случае, но сейчас они внимательно и чуть ли не с открытыми ртами слушали своего завхоза.       Филч никогда не мог похвастаться уважительным отношением к чужой собственности и в принципе тащил в свою нору все, что плохо лежало, как какая-нибудь нахальная сорока. До откровенного воровства, конечно, не доходило: для этого старик был слишком труслив, но, тем не менее, многие вещи упорхнули от своих забывчивых хозяев таким вот нехитрым способом. Нет, разумеется, если начинались паника и поиски, то Филч торжественно притаскивал потеряшку: мол, вот какой я молодец, нашел, а ты бы повнимательнее следил за своим добром. Ну, а если хозяин о вещи забывал или, допустим, искал, не привлекая излишнего шума, то… то на нет и суда нет — потерянное барахло навсегда оседало в бездонной кладовой завхоза.       В общем, ничего удивительного не было в том, что в мае девяносто восьмого года, разбирая вещи сбежавшего во время битвы профессора Кэрроу, Филч тихо и незаметно перетаскал все чемоданы и сундуки к себе. Ну а что такого? Все равно в Азкабане они ему не понадобятся.       Приталенные пиджаки и странного вида брюки (Амикус был еще тем подпольным модником, оказывается) пришлись неискушенному завхозу по душе, и некоторое время он эдаким франтом ходил по школе, вызывая недоуменные взгляды со стороны учителей и гомерический издевательский хохот — со стороны учеников. Он перестал строить из себя павлина в кружевах только после того, как тактичная Помона Стебль, отозвав завхоза в сторону и старательно пряча глаза, спросила, не влюбился ли он? И если не влюбился, то почему так странно выглядит?       Тогда обиженный Филч махнул рукой — ну не быть ему заправским денди, не быть! — и забросил вещи обратно в чемоданы, а сами чемоданы аккуратной пирамидкой уложил в самом дальнем углу кладовой.       Месяцы шли, чемоданная пирамида в углу покрывалась толстым слоем пыли, а на беду завхоза (и не только завхоза) к хорошенькой трактирщице из Хогсмида мадам Розмерте приехала в гости двоюродная тетка ее второго мужа. Женщина эта была весьма видной и обладала кучей достоинств: необъятной наружностью, тремя колышущимися при ходьбе вторыми подбородками, очаровательной бородавкой на щеке и сварливым характером. Мадам Розмерта чуть ли не в голос стонала от капризов и несправедливых упреков своей дорогой родственницы, а вот заходивший иногда в паб выпить рюмочку-другую Филч неожиданно влюбился без памяти.       Не было даже речи о том, чтобы подкатить к объекту своего обожания просто так, в образе обычного неприметного завхоза, и Филч вспомнил о барахле из наследства Кэрроу.       Брюки и рубашки были безжалостно извлечены из чемоданов и подвергнуты тщательному осмотру, но все это было не то, совсем не то. В таком виде леди его на порог-то не пустит, не то что согласится погулять. И поиски идеального наряда продолжались до тех пор, пока на дне самого последнего из чемоданов, до которого у него так и не дошли руки во время первого модного кризиса, Филч не обнаружил странного вида прямоугольный плоский сверток.       Находка была обернута многими слоями плотной ткани, и Филч, разматывая ее, затаил дыхание. Он очень надеялся, что под тканью окажутся ценные бумаги, купчие на загородные дома, ну, или, на худой конец, уложенные пачками магловские купюры, которые можно будет потом обменять на галлеоны по выгодному курсу в Гринготсе, и, добравшись наконец до портрета (всего лишь портрета!), очень расстроился.       Надежда разбогатеть на старости лет и утереть носы всем этим наглым ученикам и высокомерным преподавателям развеялась, как туман над Черным озером, и Филч в приступе ярости уже хотел выкинуть бесполезной портрет в камин, когда изображенная на нем красавица зашевелилась, сладко потянулась, стряхивая с себя остатки сна, открыла глаза и ослепительно улыбнулась ошарашенному старику.       И Филч пропал во второй раз. Очарование волосатой бородавки и трясущихся при разговоре вторых подбородков сдались под натиском игривого взгляда зеленых с поволокой глаз красавицы.       Мысль о том, что не просто так портрет был обернут кучей тряпок и надежно упрятан на дно чемодана, ни разу не посетила его счастливую пустую голову, и Филч воодушевленно и даже с ноткой некоего самоотречения стал поклоняться своему новому идолу.       Жюстина была грубой, избалованной и хитрой стервой и частенько обижала старика ни за что ни про что, но влюбленный Филч, не замечая ехидных подколок и откровенных насмешек, беспрекословно исполнял все ее прихоти. И потому, когда женщине надоело висеть на грязной стене темной каморки, и она захотела сменить место жительства на более презентабельное, зареванный Филч покорно отнес ее в светлую просторную гостиную, в которой когда-то жила хорошенькая и милая мисс Эттвуд и куда скоро должна была заехать новая преподавательница.       — Так что не переживай, дорогой, мне не будет скучно, — оглядевшись по сторонам и удовлетворенно кивнув, сказала тогда Жюстина. — Ну все, пока. Увидимся в коридоре. Может быть, — махнула она расстроенному старику и убежала по своим делам.       Филч сначала места себе не находил. Искал ее взглядом на стенах, плакал по ночам в подушку, а как-то раз даже пробрался под утро в гостиную профессора Грейнджер и долго любовался спящей в раме красавицей. А потом, спустя пару месяцев, его отпустило, что ли. Птички, несмотря на осень, запели звонче, небо стало ярче, а дышать стало гораздо легче. Так легко было до появления в его жизни всех этих дородных родственниц мадам Розмерты и загадочных портретов. И Филч, сделав для себя вывод, что без любви оно даже и проще, вернулся к обычной своей жизни и почти позабыл о нарисованной красавице.       Через некоторое время до него стали доходить кое-какие неприятные слухи. В замке вовсю шептались, что какой-то странный портрет, явно не из местных, одурманил нескольких женщин, и после этого грозный директор Снейп заключил его под стражу в своем кабинете.       Филч немного напрягся, но потом, поразмыслив хорошенько, решил все-таки ни в чем не признаваться. Ну мало ли какой портрет набедокурил, вон их сколько!       Но сегодня утром, когда в школе начался грандиозный переполох, учеников заперли в гостиных факультетов, а профессор МакГонагалл даже вызвала уехавшего на выходные директора, Филч понял, что пора сдаваться. Да и миссис Норрис, которой с самого начала находка из чемодана Пожирателя пришлась не по душе (в присутствии Жюстины кошка всегда непрерывно и противно орала), мяукала как-то особенно укоризненно.       — Вот я и пришел к вам, — утирая слезы и сопли грязным рукавом пиджака, закончил Филч свой невеселый рассказ. — Можете меня убить, только, пожалуйста, не… не увольняйте, — и глухое надтреснутое рыдание вырвалось из его хилой груди.       Снейпу очень хотелось сделать и то, и другое, и желательно одновременно. Прям вот руки чесались, но женщины — и даже Гермиона! — смотрели на старика с нескрываемым сочувствием во взглядах, и Снейп понял, что в этот раз ничего не получится, придется отложить акт возмездия на другой день.       — Было бы неплохо Амикуса в Азкабане навестить. Что-то мы давно не виделись, он вполне мог соскучиться, — задумчиво почесал колючий подбородок директор, и Гермиона встрепенулась, воинственно сжала в руке палочку. — Без тебя, — добавил Снейп, правильно уловив ее настрой и, наверное, впервые при других людях называя девушку на «ты».       — Но как вы попадете в Азкабан? — округлила глаза Гермиона, со своей стороны решив все-таки и дальше соблюдать субординацию. И вообще, что дозволено Юпитеру, то не позволено быку…       — Ну, я все-таки директор Хогвартса, и у меня есть неплохие связи в Министерстве, — дьявольски ухмыльнулся Снейп и направился к камину.

***

      Кингсли Бруствер не слишком впечатлился рассказом Снейпа о новой беде, постигшей многострадальный Хогвартс. Тю-ю-ю, подумаешь, какая-то шкодливая картинка со стены — несерьезно, дамы и господа! Вот у него дел, серьезных дел, а не то, что эта ерунда, действительно навалом. В лесу Дин, поговаривают, самый настоящий вампир завелся: уже несколько полностью обескровленных трупов нашли. А позавчера одна сумасшедшая столетняя ведьма из Ланкастера внезапно решила нарушить Статут о секретности и на глазах изумленных маглов, выпив Оборотное зелье, превратилась в свою пятнадцатилетнюю соседку: мать девочки потом пришлось сильным успокоительным зельем отпаивать. Опять же эти Малфои неугомонные, чтоб им пусто было, достали его со своими бизнес-планами по строительству ДДМ — заповедника с гордым названием «Драконы Драко Малфоя». Дошло до того, что он из кабинета своего старается не выходить, если видит среди ожидающих очередную белобрысую голову. Хорошо хоть, туалет у него есть свой, отдельный, смежный с кабинетом, а если бы не было?       Так что Кингсли без разговоров и особых вопросов выписал Снейпу заветное разрешение на посещение тюрьмы. Правда, все же выделил в сопровождающие молодого аврора, без этого никак. Запыхавшийся Гарри Поттер, чуть ли не лопаясь от совершенно неуместного энтузиазма, влетел в кабинет министра буквально через пять минут.       — А чего ты хотел, Северус? — развел руки в стороны Кингсли под тяжелым взглядом Снейпа. — Ты не сотрудник Министерства, одному тебе туда нельзя. Да и вам двоим есть о чем поговорить, наверное.       Северусу Снейпу абсолютно точно не о чем было разговаривать с Мальчиком-Который-Достал-Его-Еще-В-Школе, зато того, наоборот, прямо-таки распирало от с трудом сдерживаемого любопытства.       Едва они сели в хлипкую лодчонку — из-за повышенных мер безопасности трансгрессировать сразу в Азкабан было нельзя, и поэтому на одном из ближайших островов находилась небольшая лодочная станция — как Поттер начал болтать и не мог успокоиться аж до самого берега.       Сначала Снейп стоически терпел это безобразие, поминутно напоминая себе, что не в меру разговорчивый спутник — лучший друг его любимой женщины, и проклинать его ни в коем случае нельзя, потом все же не выдержал и на очередную нелепую благодарность героя рявкнул:       — Да прекратите уже меня благодарить, Поттер! Уши вянут, а мне еще россказни Амикуса ими слушать! Назовете сына в мою честь — и мы в расчете!       — Хорошо, — заулыбался Поттер, как совершеннейший дебил. — Только второго, ладно? Первого сына мы с Джинни уже решили назвать в честь отца и Сириуса.       У Снейпа просто дар речи пропал.       За годы директорства, ненадолго прерванного вынужденным простоем по причине банальной переоценки ценностей, он как-то растерял навыки общения с круглыми дураками и теперь не знал, что ответить на этот идиотский выпад героя.       Тем временем лодка ударилась о негостеприимный каменистый берег, а Снейп махнул рукой. Хрен с ним, с будущим гипотетическим сыном Поттера! Какое ему до него дело? Будем надеяться, что у Джиневры мозгов окажется все же побольше, чем у ее болвана-мужа, и она не допустит эдакого издевательства над собственным отпрыском.       Хмурый усталый охранник, недовольный приездом министерских гостей почему-то в субботу (что за спешка такая? Неужели не могли подождать до понедельника? Там и смена бы закончилась…), внимательно изучил пергамент с разрешением, кончиком палочки тиснул на нем печать и повел мужчин внутрь.       Снейп уже бывал в Азкабане когда-то, почти двадцать лет тому назад еще после первого падения Темного Лорда. Тот короткий период, наполненный бесконечными гнетущими страхом и тоской, он вспоминать не любил и по сей день был благодарен ныне покойному Дамблдору за то, что тот оперативно, учитывая обстоятельства, вытащил его из этого жуткого места.       Без дементоров в тюрьме было легче, но ненамного. Все те же холодные каменные стены и душная промозглая атмосфера замка вряд ли могли способствовать укреплению общего морального духа заключенных. Впрочем, такой задачи перед тюремными надзирателями и не стояло.       Их торжественное шествие по узкому коридору, по обеим сторонам которого находились камеры с частыми решетками вместо дверей, вызвало небывалый ажиотаж у местного населения. Снейпа тут знали, не любили, не уважали и отчаянно хотели видеть в своих рядах.       — Ого! Вы только посмотрите, кого это к нам занесло! — донеслось из одной камеры.       — Сам Гарри Поттер и ублюдок Снейп! — раздалось из другой.       — Предатель! Сдохни! Сдохни! — завизжал женский голос из третьей.       — Кажется, вам тут не слишком рады, — прошептал Гарри идущему рядом Снейпу.       — Да плевать, — на каменном лице директора не дрогнул ни один мускул. — Было бы хуже, если бы они мне обрадовались.       Но удержаться от того, чтобы не обменяться любезностями с бывшими соратниками по пожирательской тусовке, Снейп все же не смог.       — Макнейр, рад видеть тебя живым и даже с одной целой рукой, — вежливо ответствовал он бывшему палачу. — Жаль, конечно, что не с правой.       — Алекто, чудно выглядишь! Тебе так идет этот землистый цвет лица!       — Руквуд, ты-то что здесь забыл? Я пропустил новость о твоем задержании. В любом случае, поздравляю, здесь тебе самое место.       Гарри сдавленно хрюкнул. Он уже и позабыл (к счастью) про все грани знаменитого снейповского сарказма.       Заключенным почему-то не понравились издевательские комментарии Снейпа, и к камере Амикуса Кэрроу они подошли, сопровождаемые громким злым улюлюканьем и оглушительным свистом.       За решеткой уже маячило бледное, искривленное в неприятной усмешке лицо Амикуса.       — Ну здравствуй, Северус, — хрипло прокаркал он, обдавая посетителей отвратительным гнилостным запахом изо рта. — Я знал, что когда-нибудь ты придешь ко мне. Нашел мою девочку, да?