Закон о запрете депутатосексуализма

«Дорогая Киса, живи очень долго, я хочу, чтобы ты быле президенткой всегда.» «Спасибо тебе, что ты вернула детям радугу. На обратной стороне листа я нарисовала её.» Киса меланхолично разбирала корреспонденцию — дети слали ей благодарности со всей страны. Хотелось верить, что не поддельные и не под диктовку — в Нови с её традициями низкопоклонства вполне можно было бы ожидать накрученного бафоса. Впрочем, некоторые письма выглядели аутентично, искренне. «Здравствуй, Киса! Ты очень красивая, когда я вырасту, я стану такой, как ты…» «Киса, я так рад, что ты наконец-то вернула мои любимые мультики…» Лайкова со вздохом отложила последнее письмо. Пройдёт ещё немало лет, прежде чем эта нынешняя зелёная поросль поймёт, что красивый лидер, и даже делящийся вкусняшками лидер — вовсе не то же самое, что лидер хороший. Дай-то квантовая неопределённость — не насовершать ошибок… Почему она вообще держит это геронтократическое стадо? Почему — не наберёт новых, молодых, здоровых?.. …В кабинете кто-то был. Лайкова осторожно сместила взгляд и увидела сидящего на бархатном кресле бомжа. Да, классического потасканного бомжа, с красными глазами и бухой ухмылочкой. Толератор пырился в воздух и игнорировал его. Киса немедленно поняла, кто к ней пожаловал. — Платить пора, — произнёс бомж скрипучим голосом. — Предшественничек-то, я чай, уведомил, что должок за вашей страной водится? Взносы должны вноситься в срок. — Исключено, — лязгнула Киса. — Страна не в лучшем состоянии. Дайте ей подняться с колен. Бомж вздохнул, поднялся — шелест бархата и вздох слились в один потусторонний звук. Затем он захихикал, проходясь по кабинету. — Бросьте. Если вы изучали Основы Дюрократии — то должны знать, что именно когда государство стоит на коленях — лучший момент, чтобы его грабить вдвое, втрое, вдесятеро свирепее прежнего. Защитные системы оглушены, никто не чешется, можно вбить трубку в становую жилу, и поток пойдёт сам. — А вы должны знать, что, чтобы стричь овец, их не стоит резать, — откликнулась Киса, вставая навстречу. — Поле должно отдыхать. Лес садят, и только потом — рубят. Что будет со страной, если высосать из неё соки? — Что будет, что будет… на удобрение она пойдёт. Развалится, распадётся на воюющие княжества, а из этого — со временем вырастет что-то новое. Что тоже можно будет покусывать, грабить, а потом, подкравшись в роковой миг, дорезать… У нас времени много. Миллиарды лет. — Да вы… пострашнее Жнецов будете, — лицо Кисы перекривилось в сметельно удивлённой гримасе так, словно одну половину тащили вверх, а другую вниз. — Всё гораздо проще. Мы и есть Жнецы, — рассмеялся без дыхания бомж. — Создатели Масс Эффекта неправильно поняли… В этот миг Киса, переглядывающаяся с Толератором, выбросила «козу», шепнув: — Толерарис! Тотчас что-то «пукнуло», как пробка, вылетающая из шланга, и бомжа окутало облако радужного дыма, вырвавшееся из газовой гранаты. Сама Киса не боялась гипногаза — она уже подвергалась его воздействию, и потому напряжённо ждала результата… однако всё, чего она дождалась — это хихиканье, доносящееся из клубов. Когда газ рассеялся, бомж сидел в прежнем виде на краю стола. — …И особенно смешно — когда адепт свободы и толерантности начинает с промыва мозгов, — как ни в чём ни бывало, продолжил он. — Впрочем, так и так — это жалкая попытка, — неухоженный визитёр утёр соплю из-под носа и уставил испачканный палец на Кису. — Даже если бы я не носил плёночный скафандр, закачать в мозги либеральный газ можно лишь тому, кто в принципе уязвим к нему. Человека, способного поверить, что мужчина главнее женщины, белый — чёрного, а перверты должны сидеть в шкафу, можно убедить и в обратном. А мне просто нет до них никакого дела, это разменные карты, верные лишь в текущем эфемерном раскладе. Я знаю, что самое главное — это деньги и свои люди, собранные в кулак! — бомж сжал заскорузлый кулачище и потряс им под носом, — которыми, впрочем, тоже можно пожертвовать ради денег и власти… — он взглянул искоса на Кису, которая развела руками — мол, не получилось. — Отлично, в таком случае, если вам действительно всё равно, и это «эфемерные карты в раскладе», почему бы вам не сделать ставку на оболванивание с помощью свобод и многообразия? Вы сами прекрасно знаете, что там есть свои методы подстригать мозги и прогибать спины, — с некоторой убедительной задумчивостью, как будто ничего не случилось, протянула Киса. — В конце концов, — она оживилась, совсем как при разговоре с Общеписковым, — если у вас миллиард лет в запасе, какая вам разница, подождать год или сто? Равно как и сколько денег вы получите. Бомж смотрел на Кису несколько секунд, как бы забавляясь, и той на миг показалось, что его лицо осветилось синей неоновой подсветкой. Затем он захохотал. — Правда, — отозвался он. — Твоя правда. Нам важны, на самом деле, не деньги. Главное, чтобы боялись. Тогда заплатят, когда надо, сколько нужно. — Но погодите, — подняла руки Киса. — При всей вашей навороченности, у вас нет возможности прийти и сказать: мы страшные, платите. Вам нужны посредники, собирающие урожай. Это значит, я — ключевая фигура в раскладе. — Мы можем тебя заменить, — предупредил с недобрым огоньком в глазах бомж. — Надавить, там, где нужно, на испуганных в этом социальном поп-ите, и выпятится другая голова. — Да? А связи налаживать как заново будете? Нет, давайте договариваться, — Киса села и положила веско руки на стол. — Я ещё не знаю, каковы мои интересы. Я должне сравнить наш опыт с опытом зарубежных коллег. Подбить данные по доступным средствам. Может быть, внести какие-то предложения, нативные для нацпроекта, — искушающе добавила она. — Скучно, — перебил бомж унылым скрипучим голосом, миг — и его не стало. Киса чуть изменила наклон головы, как учительница перед классом. Скосилась на Толератора, который, за исключнием выстрела гипногазовой гранатой, по-прежнему не менял ни позы, ни «выражения» объективов. — Ты видел это? — скептически процитировала президентка. — И даже не гавкнул? Вздохнув, она отвела глаза. Толератор молчал. Он явно не был запрограммирован отвечать на такие сложные запросы. Однако через миг её руки что-то коснулось, а затем «раздалось» вибрирующе-зудящее: тук… тук, тук-тук… «Хозяйке, я сам офигел!» — передавал Толератор манчестерским кодом.