Ловушка

Фролло смотрел вслед поскакавшему неведомо куда капитану, а на его лице играла совсем нехарактерная для него таинственная улыбка. Проходящий мимо торговец остановился и тоже не смог не заглядеться, но уже на самого архидьякона: смотрите-ка, какое диво, суровый праведник, а тоже человек — улыбается! Наверно, увидал красивую девицу! Ведь что приятнее девиц?! И точно — на балконе одного из домов, смеясь и красуясь, стояла белокурая девушка, а рядом с ней, по всей видимости, сидела ее мать, суховатая и чопорная дама. Но к разочарованию случайного зрителя, Фролло опомнился и напустил на себя привычный хмурый вид. А жаль, хорошей сплетни теперь не получится! Торговец, для которого день снова стал серым, вздохнул и пошел по своим делам. О если бы он знал, что на самом деле скрывалось за этой улыбкой! О если бы это были любовь и желание! Но нет, это было темное, греховное злорадство. Архидьякон Жозасский созерцал не женские прелести — он созерцал приходящий в исполнение собственный хитроумный план. Сидя в соборе, он вовсе не предавался унынию, как простительно было бы предположить о том обывателям. Да, он скорбел о Жеане, но не одна лишь только скорбь омрачала его лик и путала мысли. Влечение к женщине — вот что сводило его с ума! О эти дьявольские ночи, ставшие ареной самой жестокой и самой бессмысленной на свете битвы — битвы с самим собой! Ничто не могло потушить это адское пламя: ни посты, ни молитвы, ни даже хлесткая плеть. Единственным решением — и самым невозможным решением — оставалось позорное бегство. Невозможным, ибо мужчина в нем хотел женщину, хотел неистово и дико. Поздно было бежать — роковой пожар разгорелся и поглотил его. В какой-то момент он в самом деле был опасно близок к помешательству. Но то ли Бог над ним сжалился, то ли дьявол окончательно принял его под свое покровительство — остановившись в двух шагах от бездонной пропасти, разум не погиб. Вместо этого страсть архидьякона, пылкая и отчаянная, вдруг изменила свои проявления, перейдя от тяжких вздохов и молений в кипучую деятельность. Неудовлетворенность пробудила демона в истерзанной душе: новый Фролло жаждал не только любви, но и мести. Мести всем и за все. Капитан не умер — это досадно, но кто сказал, что его ожидает чудесная жизнь? Пустоголовый фанфарон и не подозревал, какие черные тучи сгущались над ним, вот-вот грозя обрушить на него всю мощь разбушевавшейся стихии! Архидьякон давно приметил, что де Шатопер, ранее не жаловавший Гревскую площадь, изменил своим привычкам и обедал отныне в одном из ближайших трактиров. Приезжал он не ради местной стряпни. А ради того, чтобы в нужный час тщеславно проехаться мимо дома будущей тещи. Вот и сегодня солдат был у балкона точно по расписанию, разве что стараниями одного дотошного монаха остался без обеда. Раздувшись от важности и вытянувшись, насколько ему позволило его положение седока, де Шатопер чинно поприветствовал невесту и ее мать, которые как раз вышли освежиться. Невооруженным глазом было заметно, что присутствие капитана действовало на девушку магнетически (впрочем, как и на большинство парижанок, редко когда упускавших шанс полюбоваться на силу и стать «благородных воинов»). За этой-то сценой и наблюдал только что архидьякон, наблюдал и обдумывал свои дальнейшие действия. Фролло хоть и пожелал капитану Божьей помощи в исправлении, но как никто другой понимал, что ждать от капитана подобного чуда — все равно что ждать метель в июле. Увы, таких как Феб де Шатопер ничто не проймет и ничто не исправит. А уж брак для них — великая ошибка и сущая каторга! И уж тем более величайшим капитанским промахом станет женитьба на девице Флер-де-Лис де Гонделорье, которая никогда и ни за что на свете не согласится быть одной из многих. А посему непременно доставит кучу неприятностей и блудливому мужу, и своим соперницам. Да-да, соименная чистоте девица таила в себе ядовитую, несвойственную возрасту натуру. Она, словно губка, до последней капли впитала в себя все наихудшее, чем были славны ее родители. Склонность к сплетням и обидчивость она унаследовала от матери, а спесь и тягу к авантюрам — от отца (покойный тоже принадлежал к солдатскому сословию и в отношении пороков был не чище де Шатопера). Красота лишь увеличивала беды: Флер-де-Лис играла сердцами молодых людей как фокусник играл с деревянными шарами. Для нее не составляло труда очаровать чужого жениха, влюбить его в себя и разбить наметившийся было союз. И не стоило обольщаться: ей не были дороги горячие чувства влюбленных в нее — ей дорого было ее собственное тщеславие. Дошло даже до того, что один благочестивый и умный юноша по имени Бертран, некогда мечтавший стать монахом, сам лишил себя жизни, не выдержав ее резкого и холодного отказа (между тем как три месяца она делала ему знаки внимания и подавала намеки, кои могли быть присущи лишь страстно влюбленной девушке). Несколько дней он почти не ел, а потом несчастные родители нашли его в собственной комнате со склянкой из-под яда в руке. Поняв, в чем дело, родители умоляли помочь их обманутому сыну и сулили архидьякону золотые горы, если он отыщет спасительное противоядие. Однако все, что мог он предложить им — это принять последнюю исповедь умирающего. Бертран, вдруг протрезвевший от любовного угара последних недель, рыдал, просил у всех прощения и жалел, что погубил себя так нелепо. Но яд не принимает извинений, и священник сам закрыл опустевшие глаза измученного юноши. Записку, составленную юношей в страстном бреду и адресованную негоднице, Фролло утаил от родителей и забрал с собой, не желая очернения памяти умершего. Да и вопросов от убитых горем отца и матери он не вынес бы. Ибо что он мог сделать? Как мог предотвратить беду? Кроме обычного в таких случаях совета проявить христианское терпение и воздержаться от посещения мест, где можно встретить предмет своей страсти (совет сам по себе неплохой, но едва ли выполнимый для горячо влюбленного сердца). Кто же мог предвидеть тогда, что беда не придет одна? И что эта смерть — лишь первая ласточка великих потрясений? Кто мог себе представить, что последующие события не оставят и камня на камне от прежнего Клода Фролло? Что вскоре сам архидьякон встанет скорбной тенью у гроба Жеана с теми же раздирающим душу чувствами непонимания, вины и опустошения, с какими стояли у гроба Бертрана его родители? И что не меньше, а может даже больше Бертрана, он станет бредить любовью к недостойной себя особе? Впрочем, настолько ли недостойной? В отличие от мерзкой девицы де Гонделорье плясунья не искала внимания от всех и каждого: лишь капитан оказался тем счастливчиком, кому она добровольно готова была отдать не только тело, но и душу, если бы последнее было возможно. Ее речь в комнатушке Фалурдель поразила тайного слушателя — так монахиня могла говорить о Боге, так он сам когда-то в юности благоговел пред святыней Нотр-Дам. Но ее жестокий идол, светлый снаружи и пустой внутри, не нуждался в подобных жертвах. Его интересовала лишь похоть. Что после станется с наивной обольщенной им глупышкой — навряд ли волновало растлителя. Растлитель не учел лишь одного: приведенный им соглядатай не увлекся созерцанием фривольных сцен, а вместо этого схватился за нож, чтобы указанные сцены прервать. Ибо нельзя было допустить, чтобы чистота, пусть и такая условная, как цыганская, замаралась бы о капитана, не пропускавшего мимо ни одной юбки. Конечно, цыганку и прочих наивных дурочек капитан обольщал в два счета, что было хоть и прискорбно, но хоть как-то объяснимо. И однако ж Флер-де Лис тоже пала к ногам офицеришки! Глупый и напыщенный индюк обладал воистинну колдовским очарованием, раз смог сразить не по годам циничную особу! И что совсем уж удивительно — даже набожная мать интриганки подпала под чары повесы и будто потеряла свой цепкий и холодный разум: вместо толкового родительского совета держаться от капитана подальше, безумная мать вовсю потакала дочери в ее стремлении с ним сблизиться, по-видимому, забыв о собственной неспокойной жизни с покойным ее мужем. Враз оглупевшая Алоиза не ведала, что творит ее дочь, и свято верила, что прежние подруги Флер-де-Лис начали избегать последнюю исключительно из зависти к ее красоте. Такое и вправду случалось с завистливыми девушками, но чтобы отбросить сомнения о сказанном в записке Бертрана, Фролло сам посетил несколько светских скучнейших приемов, приглашения на которые в прошлом старательно отклонял. Из увиденного и услышанного он лично убедился в том, что девица именно такова, каковой описал ее Бертран: беспринципная, жадная до внимания и бессердечная. Будь Флер-де-Лис иной — Фролло никогда не стал бы уговаривать вдруг заколебавшуюся Алоизу принять на веру капитанские бредни про ведьму и демона. Он без единого колебания разрушил бы надежды солдафона на беззаботное будущее. Но дело обстояло иначе, и теперь Алоиза сама подписала своей дочери приговор, впрочем, давно ею заслуженный. Союз блудника и гадюки, кои оставив без внимания прочих жертв их порочности, с упоением будут уничтожать друг друга — что могло быть лучше этого? И пускай ничтожнейшие их души далеко не самые грешные в Париже, но хотя бы им он отомстит! Быстрым шагом преодолев площадь, Фролло вошел в Нотр-Дам. Он окинул безразличным взглядом внутреннее убранство и на одно мгновение остановил взгляд на белеющем вдали алтаре: тусклые огоньки лампад и свечей под высокими темными сводами, редкие в этот час богомольцы, смиренно преклонившие колени и взывающие к справедливому Богу и его милосердной Матери… Знакомая, приевшаяся за много лет картина. Сам он давно уже не чувствовал ничего подобного — сердце, в коем возгорелась страсть к живой и жизнерадостной цыганке, резко, и, возможно, даже бесповоротно разлюбило невидимого и неосязаемого Бога. Тем более что Бог не защитил своего верного слугу, и, стало быть, Его всесилие преувеличено, не так ли? Еретические мысли, ранее пугавшие до дрожи и заставлявшие архидьякона усиленно молиться и бороться с искушением, больше не встречали у него внутреннего сопротивления, более того, даже услаждали мятежный разум. Справедливости не нужно ждать, о ней не нужно молить — нужно творить ее самому! И он творил ее, как считал это нужным. …Келья встретила хозяина обычным для этого времени дня сумраком, привычно зовущим к послеобеденному отдыху, но вопреки заведенному распорядку в ней он задержался ненадолго. Взяв с собой неприглядный плащ, как раз подходящий для прогулок инкогнито, он снова покинул собор.