Разбитые

— Ты готов? — неуверенно посмотрел на парня Эрих, оглядывая все тело. Тот просто кивнул, отводя взгляд в сторону и чуть приобнимая себя. В одной белой рубашке, с распущенными волосами, он был идеалом красоты для немца. Его омега. Он думал, что этот момент когда-нибудь настанет, когда это тело будет принадлежать немцу. Выбрали специально первые дни течки, чтобы уж наверняка. Фюрер был настолько опьянён его красотой, что позабыл в чем суть этой задумки. — Я не сделаю тебе больно, хорошо? — неловко улыбнулся немец. Морозов опять кивнул. — Ложись. — он лег, опираясь на локти и сводя ноги вместе, стыдливо пытаясь прикрыть свою наготу. Эрих легко наклонился к нему, прикасаясь к воротнику, от чего Савелий оцепенел. Расстёгивая пуговицу за пуговицей, в груди все сжималось только больше. В конце концов, он распахнул рубашку, от чего блондин вздрогнул, опуская голову и смотря в угол. Не хотелось смотреть ему в глаза, да и этого всего…не хотелось, но неповиновение будет равно наказанию. Хотя, Морозов сейчас даже и не знает, что лучше, наказание или это. Эрих поднял его голову за подбородок, внимательно всматриваясь в пугливые глаза, а затем резко поцеловал прямо в губы, заставив русского зажмуриться. Поцелуй был жарким, горячим, будто присваивающим. Немец повалил его на кровать, крепко прижимая к простыням, не позволяя отвернуться. Кажется, воздуха стало не хватать, и когда изучив весь его рот, брюнет перешёл на шею, он жалобно вздохнул. Жаркие поцелуи проходились по тонкой, почти бледной коже. Клыки едва задевали основание ключик, становилось жарко. Савелий покрепче сжал простыни в руках, дабы держать руки при себе и не пытаться отстранить его. Было стыдно, от чего он зажимался, напрягая все тело. Руки альфы легко касались кожи на торсе, сжимая, опускаясь все ниже, от чего становилось страшно. Кажется, он не до конца осознавал, что с ним сделают, а теперь, с каждой продолжительной минутой страх от того, что произойдет, становится все больше. Он старался молчать, но из груди все равно изредка вырывались хриплые вздохи. Немец аккуратно обхватил его за основания бедра, поглаживая одним пальцем, спуская ниже, от чего по телу пошла дрожь. В груди трепыхалось желание предстоящей течки, но все это крылатое желание задавливал здравый смысл и лютый страх в перемешку со стыдом, от чего удовольствия в этом процессе для русского не осталось. Брюнет поцеловал его грудь, принимаясь ласкать мышцы на ней, а затем и перейдя к чуть твердым соскам, выцеловывая их, чуть оттягивая, заставляя жмуриться. Хотелось убрать это, не чувствовать, но он не может, просто не может. Не положено. Ах, какой же он красивый. Все, о чем думал немец, расцеловывая это прекрасное тело. Как же долго он этого желал, желал близости с любимым человеком, желал удовольствия и получил, наконец-то добился. Каждый гон давался ему с такой тяжесть и медицинскими подавителями, что это было невыносимо из года в год. Но сейчас, сейчас он как будто отобьет все свое терпение. Его мягкое, нежное, дрожащее тело манило только больше от того, что скрывалось. Поэтому теперь Эрих готов прикасаться и расцеловать каждый его участок, лишь бы больше никогда не отпускать. Эх, если бы можно было написать картину по такому виду, который он сейчас наблюдает. Савелий перед ним, в одной расстёгнутой рубашке, слезающей на плечи, такой стесняющийся и раскрасневшийся, старающийся быть тише. Как мило. Очень мило и очень возбуждающе. — Повернись. — ласково приказал Эрих, легко переворачивая парня на живот, от чего тот вздрогнул, взволнованно оборачиваясь. Хотелось крикнуть, чтобы немец остановился, но он всего лишь отвернулся, прикрывая глаза. Хоффманн крепкими руками приподнял его за таз, поставив на колени перед собой. Он поцеловал его в копчик, нежно, чтобы расслабить. — Пожалуйста, потерпи немного. Хорошо? — Савелий кивнул, утыкаясь лицом в подушку и сжимая в руках простынь. — Гха… — тихо выдохнул Морозов, почувствовав как внутрь проникает один палец. Тело напряглось настолько, что становилось ещё больнее, однако, он продолжал массировать его там, внутри. Природная омежья смазка пожалуй сглаживала все углы этого акта, но с каждым движением отчаяние становилось все глубже, заполняя грудную клетку. Хорошо, что он не видел его лицо. Почему-то по всей продолжительности растяжки, он практически не замечал, как боль пронзала все тело, пребывая в каком-то трансе, но как только брюнет аккуратно приставил головку к анусу и начал постепенно входить, боль будто лучами пронзила тело, от чего молчать стало невозможно. — Нха! Г-господин… — жалобно простонал Савелий, сдаваясь и теряя всю свою маскировку. — Я знаю. — тихо погладил его Эрих по бедру, обеспокоенно оглядывая. — Потерпи не много, совсем чуть чуть. — но лучше не становилось. Он вошёл во всю длину, заставляя Морозова сжать простыни в кулаки и уткнуться лицом в подушку, пытаясь игнорировать пульсирующую боль в теле. — Ты молодец. — от этих слов становилось тошно. Лучше бы он просто остановился. Просто не хочется. Русский не сможет выдержать. Не вынесет беременность. С каждым толчком прибавлялось ещё и чувство отвращения к себе. Эти хлюпающие звуки, удары собственным бедер об его, мокрые ноги, по которым текла смазка. Хотелось плакать от этого всего, просто нескончаемо плакать. Эрих кажется просто втрахивал его в эту постель, насядая все больше и входя все глубже, выбивая полухрипы, полустоны. Он потерял счёт времени, мечтая, чтобы это прекратилось. Через какое-то время внутри начал затягиваться узел, прибавляя неприятных ощущений и страха. — Расслабся. — шепнул ему Хоффманн кажется на последок, едва сдерживая рычание. Немец все же повязал возлюбленного, пытаясь отдышаться. Тот весь дрожал, поджимая пальцы и прячась головой в подушку. — Сав? Все хорошо? — обратился к нему немец. — Да, господин, — едва сдерживая дрожь в голосе, проговорил блондин, всё ещё продолжая ощущать цепкую боль внутри себя. Если он сейчас и правда не расслабиться, то может навредить им. — все нормально. — Сав. — видимо Эрих почувствовал это напряжение, чуть поморщивщись. — Постарайся расслабиться, все будет хорошо. — хотелось, чтобы он замолчал, остановился, больше его не трогал. Но он продолжал нежно его поглаживать и успокаивать, что не помогало. Через какое-то время, вздрагивая от боли, у него получилось немного расслабиться. Метод ровного счета и дыхания помог, как и самовнушение. Просто хотелось конца. Но вот, уже лёжа в постели, в объятиях спящего немца, блондин все не мог уснуть, и успокоится. Тело будто замерзало, цепенея от неосознанного ужаса. Русский не смог выдержать самотерзаний, поэтому присел на постели, чуть поморщившись. Руки дрожат, только заметил это, но он ничего не чувствует. Аккуратно откинув руку Хоффманна, он встал с постели, чуть пошатнувшись, ноги будто обмякли, превратившись в вату. Едва дойдя до ванной, опираясь о стену, он медленно включил свет, пройдя внутрь. Не замечая ничего, встал в душевую, выкрутив воду на максимум. Не понятно, была она холодной, или горячей, в прочем, и не важно. Савелий просто стоял и чувствовал, как тело намокает, как волосы становятся тяжелее, как рубашка прилипает к телу. В голове резкими пятнами всплывают воспоминания, разрезая мозг мерзкими картинками и звуками. Кажется, из глаз покатились слезы, но душевая вода их скрывала. Дрожащими руками взял мочалку, начиная натирать руки, не замечая, как переходит на тело, шаркая уже рубашку. Грязно. Противно. До боли стыдно и невыносимо. Но осознание только сейчас начало накрывать его. Из груди вырвался хрип. Он беззвучно плакал, панически задыхаясь, пытаясь оттереть несуществующую грязь. — Почему не получается…почему… — голос был тихий, надломленный. Страх забирал все силы, делая из вздохов хрипы. Через какое-то время он вздрогнул, остановившись, заметив на предплечье кровь. Дотер…до крови? Он выключил воду, просто опустившись на корточки, и начал плакать, жмуря глаза, беззвучно, подрагивая от холода и одновременно сгорая от стыда. — Пап, — всхлип. — папочка, я хочу домой, — тихо шептал он себе, сжимаясь все больше. — пожалуйста, забери меня домой…пожалуйста… Но никто не пришел. Ванная комната до сих пор давила своими светлыми стенами и едва дребезжащей лампочкой. Лучше не становилось, поэтому, когда стало уже совсем холодно, он решил подняться. Руку все равно нужно перебинтовать. Достав аптечку, придумывая хороший сценарий, который расскажет Эриху, он начал перебинтовывать левую руку ближе к запястью. Через несколько минут, от тертых ран осталась только повязка, что умело скрывала его постыдную слабость. Парень посмотрел на себя в зеркало. — Жалкое зрелище. — усмешка на его устах была необычной, но сдерживать себя было слишком тяжело, тем более, что рядом никого не было. Он смотрел на себя в зеркало и взгляд почему-то был совсем презрительным. Его мокрые волосы некрасиво прилипали к щекам, тяжело свисая на спину, потухший усталый взгляд и такое же бледное, не живое лицо, выражающее страх и отчаяние, постепенно перерастая в апатию. Дрожащие руки и левая из них перебинтована, как символ его слабости. Шрам наверное останется. Он вздохнул, надрывисто. Хотелось содрать эту повязку, оторвать руку к чертям и никогда не видеть этой затертости. Злость вскипела и не выдержав, он с силой ударил по стеклу, пытаясь убрать свое отражение. Предмет интерьера лопнул, некрасиво потрескавшиеся. Хотя бы, будет хорошее оправдание для Эриха. Поскользнулся в ванной, разбил стекло, порезался. Звучит правдоподобно. По крайней мере, так кажется, но это хоть что-то. Вернувшись к кровати, он вздохнул, нужно было лечь обратно и делать вид, что все как обычно. Сняв рубашку, остался совсем голым, повешал её, к своему стыду, пришлось взять одну из рубашек немца. Большая, рукава в ней висели, да и воротник болтался, но другой одежды у него нет. Прилёг обратно, прикрыв глаза, собираясь досматривать свои кошмары. --- — Ты переодел рубашку? — улыбнулся немец, смотря на сидящего на его постели Морозова. Сонный, уставший, в его рубашке, видимо, было зрелище лучше, чем вчерашний секс. — Да. — отлично, оправдание рубашки он не придумал, а нужно было об этом позаботится. — Хорошо. — пожал плечами Эрих. — Тебе идёт. — русский нахмурился, но спорить не стал. Он плохо спал ночью, так что сейчас сил не было. — Есть будешь? — Нет, — покачал головой Савелий. Нет, только не еда, если он сейчас съест хоть что-нибудь, его точно стошнит. — меня ждёт работа. — Постой, — усмехнулся Эрих, подойдя ближе. — отдохни сегодня, ты выглядишь уставшим. — Простите господин. — покачал головой блондин. — Я плохо спал. Хотел принять душ, но подскользнулся и травмировал запястье. — он поднял руку, показывая бинты. Хоффманн тут же присел рядом, прикоснувшись к руке, поглаживая кожу. Савелий застыл, вспоминая вчерашние прикосновения и заставляя себя не терять лицо. — И ты молчал, мог бы разбудить меня. — обеспокоенно начал Эрих, вглядываясь в глаза возлюбленного. — Сильно ударился? — Порез не очень глубокий. — пожал плечами Морозов. — Ничего серьезного. — он покачал головой. — В любом случае, меня ждёт работа. — Я… что-то сделал не так? — неуверенно спросил немец. Чувство, что его снова бросают не покидало его. Не хотелось отпускать Савелия после его слов о том, что все, что у них есть закончится, страх, что он снова просто уйдет ничего не сказав всплывал в сердце каждый раз, когда он уходил за порог его дома. — Нет, господин. — озадаченно посмотрел на него русский. — С чего вы взяли? — Ты хочешь побыстрее уйти, — неловко улыбнулся брюнет. — поэтому я подумал… — Не думайте об этом. — пожал плечами Морозов. — Лучше позаботьтесь о наших будущих встречах, вы хотели наследника, у нас будет ребенок, прошу вас позаботиться обо мне, а сейчас позвольте мне немного поработать. — Хорошо. — русский говорил так спокойно и сосредоточенно, что возражать ему не хотелось. — Как скажешь. Ты поедешь в Москву? — Да, объясню Марии, что уйду на лечение и приеду к вам на время беременности, попрошу её взять большинство обязанностей на себя. Побуду немного с Ромой, всё-таки, после моего отъезда, мы не скоро увидимся и им будет заниматься Мария. — покачал головой Морозов. — Я рад, что ты согласился переехать ко мне. — улыбнулся Эрих, кажется, у него получается удержать блондина. — Так будет лучше для нас обоих. — кивнул ему русский.